"И во сне, и наяву с восхищением живу..."
Как она была хороша тогда!
Вот как писал о ней Георгий Иванов:
Я даже вспоминать не смею,
какой прелестной ты была
с большой охапкою сирени,
вся в белом, в белых башмачках.
Как за тобой струились тени
и ветра ласковый размах
играл твоими волосами
и теребил огромный бант...
А сама она говорила о себе так:
Нет, я не буду знаменита.
Меня не увенчает слава.
Я — как на сан архимандрита
На это не имею права.
Ни Гумилев, ни злая пресса
Не назовут меня талантом.
Я — маленькая поэтесса
С огромным бантом.
Из воспоминаний Георгия Адамовича:
«Кто из посещавших тогда петербургские литературные собрания не помнит на эстраде стройную,
белокурую, юную женщину, почти ещё девочку, с огромным чёрным бантом в волосах, нараспев,
весело и торопливо, слегка грассируя, читающую стихи, заставляя улыбаться всех без исключения,
даже людей, от улыбки в те годы отвыкших».
Ей как будто всегда было 18.
«Восемнадцать жасминовых лет », - как скажет она в одном из своих пленительных стихотворений.
Как сказала об Ирине одна её подруга, объясняя, в чём её очарование:
«Она, знаете, всегда была женщина-девочка, немножко Лолита».
Одоевцева была выше среднего роста, очень тонкая, хрупкая, изящная.
У неё были светлые, с рыжинкой, волосы, веснушки на носу и необыкновенно яркие, как две вспышки, глаза,
которые блестели даже в глубокой старости.
Гумилёв называл их «лунно-звёздными».
Снова бредём мы садами
в сумерках летнего дня.
Снова твоими глазами
смотрит весна на меня,
- писал он ей в альбом.
Ирина была полна жажды жизни, веселья, умела радоваться каждому дню.
Она, казалось, была создана для счастья.
Это её умение превращать будни в праздники привлекало к ней людей, но для кого-то и давало повод считать
легковесной, беззаботной, пустой.
Злословили, сплетничали.
В эмиграции достаточно было злого языка Гиппиус .
Одна из записей её дневника от 14 июля 1939 года гласила:
«Пили кофе в тихом кафе. В Колонном зале духота, вонь, стрекочущая с кем-то пигалица , в роскошной шубе...».
Ну что это, как не обычная женская зависть старой и уже не красивой женщины?
Дело-то ведь было вовсе не в шубе.
Ирина Одоевцева всегда была роскошной — и в холодном голодном Петербурге в парижских платьях
своей умершей матери, наскоро для себя переделанных, и в эмиграции в разные времена.
Люди, знавшие её, рассказывали, что она всегда была необыкновенно красиво одета,
в каких-то сиренево-голубых тонах.
Ей не прощали ничего. Не прощали по-бунински «лёгкого дыхания», её женского изящества, очарования.
Не прощали счастливого брака с Георгием Ивановым, обожавшим её все 37 лет совместной жизни,
не простили и относительного благополучия в эмиграции, и, конечно же, её таланта.
Сплетни, наветы, непонимание сопровождали эту женщину невероятной доброты и щедрости всю её долгую
и отнюдь не безоблачную жизнь, начинавшуюся, казалось бы, так счастливо:
Да, бесспорно, жизни начало
много счастья мне обещало
в Петербурге над синей Невой -
то, о чём я с детства мечтала,
подарила судьба мне тогда,
подарила щедро, сполна,
не скупясь, не торгуясь: - На!
Ты на это имеешь право.
- Всё мне было удача, забава
и звездой путеводной — судьба,
мимолётно коснулась слава
моего полудетского лба...
вспоминала Ирина Одоевцева уже в эмиграции.
Она умела быть счастливой и в старости, и всегда говорила: "Возраста не существует".
До 90 лет она оставалась Женщиной: маникюр, духи, туфли на высоком каблуке...
В 80 лет Одоевцева раскатывала по Парижу в собственном автомобиле, и у неё были ещё поклонники и обожатели.
Она не молодилась, она была молодая. Георгий Иванов любил её до конца жизни и всегда восхищался ею.
Говорил: "Если бы ты даже превратилась в жабу, я бы всё равно тебя любил, носил бы за пазухой и был счастлив..."
Он продолжал любить жену и в старости с той же страстью, мучительной нежностью и тоской, что и в молодые годы.
И в его поздних, предсмертных стихах ему удалось с удивительной непосредственностью и убедительностью
передать то мучение любви, сплетённое со счастьем, то "блаженство и безнадежность",
которые в старости, по Тютчеву, может быть, и обостряются до крайности, но по существу друг от друга неотделимы:
В этом томном, глухом и торжественном мире — нас двое,
больше нет никого. Больше нет ничего. Погляди:
потемневшее солнце трепещет, как сердце живое,
как живое влюблённое сердце, что бьётся в груди.
Для чего, как на двери небесного рая,
нам на это прекрасное небо смотреть,
каждый миг умирая и вновь воскресая,
для того, чтобы вновь умереть.
Для чего этот лёгкий торжественный воздух
голубой средиземной зимы
обещает, что где-то — быть может, на звёздах —
будем счастливы мы.
Утомительный день утомительно прожит,
голова тяжела, и над ней
розовеет закат — о, последний, быть может, —
всё нежней, и нежней, и нежней...
Всем известна счастливая поэтическая пара Георгия Иванова и Ирины Одоевцевой,
проживших долгие эмигрантские годы в любви и согласии.
Три с половиной десятка лет длилась их совместная жизнь и совместная творческая деятельность,
до смерти Г. Иванова, скончавшегося во Франции в 1958 году
. Тогда, в 19-м, в Петербурге никто не ожидал, что между ними возникнет серьёзное чувство.
У Георгия Иванова была репутация избалованного женским вниманием сердцееда,
пресыщенного и слишком ленивого, чтобы терпеливо ухаживать за юной девушкой,
и Николай Гумилёв опрометчиво познакомил с ним Ирину Одоевцеву, не считая опасным себе соперником.
Он просчитался. И понял это, когда Г. Иванов прочёл ему свои новые стихи:
Не о любви прошу, не о весне пою,
но только ты одна послушай песнь мою.
Но разве мог бы я — о посуди сама —
в твои глаза взглянуть и не сойти с ума!
Гумилёв сразу понял, о каких глазах идёт речь, — сам не раз посвящал им восторженные строки.
А Г. Иванов сам себя не узнавал, он никогда не думал, что способен на такой порыв душевной теплоты,
такую сумасшедшую нежность:
Отзовись, кукушечка, яблочко, змеёныш,
весточка, царапинка, снежинка, ручеёк,
нежности последыш, нелепости приёмыш,
кофе-чае-сахарный потерянный паёк.
Отзовись, очухайся, пошевелись спросонок,
в одеяльной одури, в подушечной глуши,
белочка, метёлочка, косточка, утёнок,
ленточкой, верёвочкой, чулочком задуши...
А она?
Любила ли и она его так же самозабвенно?
Вряд ли.
Вот Ирина Одоевцева описывает их первое свидание в Летнем саду:
Я пришла не в четверть второго,
как условлено было, а в пять.
Он с улыбкой сказал: "Гумилёва
Вы бы вряд ли заставили ждать".
Я смутилась. Он поднял высоко,
чуть прищурившись, левую бровь.
И — ни жалобы, ни упрёка.
Я подумала: это любовь.
Но если и любовь, то она явно уступала чувству её спутника жизни.
Иначе бы Г. Иванов не говорил ей с упрёком спустя много лет:
"Почему ты со многими бываешь так мила, так добра, только не со мной?"
Он, видимо, так и не смог до конца добиться её любви.
И. Одоевцева всегда умела и хотела нравиться, до преклонных лет её окружали поклонники.
И был такой драматический эпизод в их жизни в эмиграции.
Однажды в неё влюбился красивый успешный богач и сделал ей предложение.
Она не устояла перед соблазном шикарной жизни (с Г. Ивановым в то время они жили довольно неустроенно)
и цинично (другого слова не подберу) испросила у мужа разрешения на этот брак.
Г. Иванов не стал её удерживать и тут же дал развод.
Однако, когда освободившаяся от брачных уз Одоевцева приехала в другой город к своему новому избраннику,
оказалось, что тот ещё не был разведён.
И предложил ей самой провести переговоры с его женой.
Одоевцева была так поражена и оскорблена этим предложением, что тут же села в поезд и вернулась домой.
Г. Иванов радостно встретил её и ни разу ни словом не упрекнул.
Только сказал: "Я сходил с ума..."
Однако этот кратковременный уход жены стоил ему сердечного приступа,
спровоцировавшего предсмертный инсульт, от которого он уже так и не оправился.
Фактически он стал причиной его смерти.
Страсть? А если нет и страсти?
Власть? А если нет и власти
даже над самим собой?
Что же делать мне с тобой?
Только не гляди на звёзды,
не грусти и не влюбляйся,
не читай стихов певучих
и за счастье не цепляйся —
счастья нет, мой бедный друг.
Счастье выпало из рук,
камнем в море утонуло,
рыбкой золотой плеснуло,
льдинкой уплыло на юг.
Счастья нет, и мы не дети.
Вот и надо выбирать —
или жить, как все на свете,
или умирать.
Георгий Иванов. 1957 год
Его переживания отразились впоследствии в романе " Распад атома":
"Женщина сама по себе вообще не существует. Она тело и отражённый свет. Но вот ты вобрала мой свет и ушла.
И весь мой свет ушёл от меня. Ты уносила мой свет, оставляя меня в темноте.
В тебе одной, без остатка, сосредоточилась вся прелесть мира.
А я мучительно жалел, что ты будешь стара, больна, некрасива, будешь с тоской умирать, и я не буду с тобой,
не солгу, что ты поправляешься, не буду держать тебя за руку.
Я должен был бы радоваться, что не пройду хоть через эту муку.
Между тем здесь заключалось главное, может быть, единственное, что составляло любовь.
Ужас при одной этой мысли всегда был звездой моей жизни.
И вот тебя давно нет, а она по-прежнему светит в окне. Я хочу заплакать, я хочу утешиться.
Я хочу со щемящей надеждой посмотреть на небо.
Я хочу написать тебе длинное прощальное письмо, оскорбительное, небесное, грязное, самое нежное в мире.
Я хочу назвать тебя ангелом, тварью, пожелать тебе счастья и благословить, и ещё сказать, что где бы ты ни была,
куда бы ни укрылась — моя кровь мириадом непрощающих, никогда не простящих частиц будет виться вокруг тебя".
Угрозы ни к чему. Слезами не помочь.
Тревожный день погас, и наступила ночь.
Последний слабый луч, торжественно и бледно
сиявший миг назад — уже исчез бесследно.
Ночь — значит, надо спать. Кто знает — в смутном сне,
быть может, жизнь моя опять приснится мне.
И, сердце мёртвое на миг заставив биться,
наш первый поцелуй блаженно повторится.
Мучила ли Ирину Одоевцеву совесть по поводу своего легкомысленного — как считала она, а по сути — жестокого
и предательского поступка?
Скорее всего, нет
Натура одарённая, но неглубокая, она продолжала легко идти по жизни "на высоких гнутых каблучках",
радуясь её щедрым дарам: новым поклонникам, нарядам, автомобилям.
После Г. Иванова у неё было ещё двое мужей, значительно моложе её, которых она пережила.
И только одно стихотворение даёт надежду считать, что минуты тоски и раскаяния всё-таки приходили и к ней:
Скользит слеза из-под усталых век,
звенят монеты на церковном блюде...
О чём бы ни молился человек,
он непременно молится о чуде.
Чтоб дважды два вдруг оказалось пять
и розами вдруг расцвела солома.
И чтоб к себе домой прийти опять,
хотя и нет ни у себя, ни дома.
Чтоб из-под холмика с могильною травой
ты вышел вдруг весёлый и живой.
В 92 года Ирина Одоевцева вернулась из Франции в Россию, в свой родной Петербург, единственная,
кажется, из всех поэтов-эмигрантов, осуществив мечту, выраженную Бродским:
"На Васильевский остров я приду умирать".
В этом доме жила Ирина Одоевцева
Её спрашивали корреспонденты:
"Как Вы смогли в таком возрасте решиться на такой шаг, так круто изменить свою жизнь?" —
"Только в таком возрасте и можно рискнуть!" — шутила она.
"Как Вы смогли пережить своё возвращение в этот город, где прошла Ваша юность?
Как у Вас не разорвалось сердце от картин былого?"
Одоевцева отвечала:
"Я полностью отрешилась от прошлого. Да, оно было, но сейчас его нет.
Я живу только сегодняшним днём. И я счастлива".
Вот строки одного из последних её стихотворений:
Хоть, бесспорно, жизнь прошла,
песня до конца допета,
я всё та же, что была:
и во сне, и наяву с восхищением живу.
Летучий голландец @ (19.10.2012)
