Сильно не люблю «роковых женщин» - как типаж.
Живьем мне, правда, таковых встречать не доводилось
(лишь какие-то мелкие экземпляры, трущиеся вокруг музыкальных «звезд», тоже не слишком крупных).
Но история культуры этими тетеньками довольно густо населена или, точнее говоря, обсижена –
потому что они очень похожи на мух: летят на ярких мужчин, как на мед, и жужжат вокруг них, жужжат.
«Жжжж, смотрите, я выше этого вашего гения, потому что сижу у него на макушке!
Жжжж, смотрите все на меня, а не на него!
Жжжж, а кто это там появился такой интересный?
Ой, он перспективнее того! Всё, полетела на нового!».
Никого кроме себя «фам-фаталь» любить не умеет.
Никакими талантами кроме умения вампирить мужские сердца обычно не обладает.
Больше всего от этого паразитического подвида достается людям творческим, потому что у них сердце нараспашку.
Всё это так.
Но правда и то, что роковые женщины придают культурной среде некий блеск и нервное сияние.
Кроме того от их укусов художнику больно, а когда художнику больно, он создает произведение искусства.
И за это мы должны сказать спасибо всем этим Авдотьям Панаевым, Аполлинариям Сусловым и Лилям Брик.
Я их все равно терпеть не могу, но отдаю должное.
Ладно.
Пусть они будут не мухи - пчелы.
А еще я знаю, что, если над лугом (или помойкой – в зависимости от эпохи),
именуемой «культурной жизнью» страны, жужжат эти деловитые насекомые, значит,
в общем, всё нормально.
Солнышко светит, цветы цветут, жизнь продолжается.
Ибо когда налетают исторические бури, они не щадят и золотистых пчелок – их быстро уносит злым ветром.
Не все же обладают цепкостью и живучестью Лили Юрьевны, благополучно пережившей и пролетарских поэтов,
и комкоров.
Недавно, читая воспоминания выдающегося хирурга С.С.Юдина, я наткнулся на имя одной такой «фам-фаталь» -
и заинтересовался ее судьбой.
Эта разбивательница сердец менее известна, чем Лиля Брик, но отзвуки ее мелодичного жужжания,
следы ее любовных перелетов с цветка на цветок остались во многих мемуарах.
Юдин пишет, как во время Первой мировой войны к его приятелю приехала погостить на фронт (уже странно)
любовница: «очень красивая блондинка среднего роста, роскошного телосложения с чарующим грудным голосом».
Прекрасная особа поразила Юдина своей раскрепощенностью, смелостью суждений, а еще тем,
что повсюду водила на цепи ручного волка (тут, как говорится, и Фрейда не надо).
Это была Софья Шамардина (1894 – 1980), еще в самом начале своей длинной многоцветной жизни.
Дочь мелкого чиновника, она, в числе многих таких же провинциальных девочек,
приехала в столицу учиться на Бестужевских курсах, но вместо учебы увлеклась богемной жизнью.
В первой своей молодости Софья Шамардина была чем-то вроде переходящего вымпела у декадентов
и получила звонкий титул «первой артистки-футуристки».
От небольшого поэта Вадима Баяна (настоящая фамилия у него неромантическая – Сидоров),
она перелетела к повсеградно обэкраненному Игорю Северянину, который называл ее Эсклармондой.
Потом расцвел новый цветок – Маяковский, и пчелка стала виться вокруг него.
Владимир Владимирович, у которого со вкусом было лучше, чем у Северянина, окрестил ее «Сонкой».
Впрочем, может быть, я путаю последовательность увлечений Шамардиной.
Баян вот пишет:
Стало очень обидно, стало очень тоскливо
Оттого, что вы – лучшая в цветнике амуресс,
Оттого что безжалостно, оттого что игриво
От меня к Маяковскому увозил Вас экспресс.
Не от Северянина, стало быть – от Баяна?
Впрочем, неважно, кто там за кем был. Главное – остались стихи:
Люби меня, как хочется любить,
Не мысля, не страшась, не рассуждая.
Будь мной, и мне позволь тобою быть.
Теперь зима. Но слышишь поступь мая?
Мелодию сирени? Краски птиц?
Люби меня, натуры не ломая!
Бери меня! Клони скорее ниц!
(Это уже Северянин, и почти не ломается)
Жалко только, у Маяковского про «Сонку» ничего нет – ее очень быстро оттерла от большого поэта пчела
с более острым жалом и насмерть впилась в «окровавленный сердца лоскут».
Моему хирургу Юдину красавица с волком встретилась, когда у продвинутых барышень
вошли в моду война и патриотизм
. Шамардина сразу записалась в милосердные сестры – и, разумеется, стала сердечной подругой фронтовика.
Потом грянула революция, и «тренд» переменился.
Самыми яркими мужчинами стали «художники истории» - большевики.
В перечне дальнейших увлечений нашей героини никаких поэтов, сплошь одни совпартработники.
Муж – предсовнаркома Белоруссии Иосиф Адамович.
Ну и кроме мужа было много всяких в высшей степени интересных индивидуумов:
начальник управления НКВД по Камчатке (чекист плюс дальневосточник!), герой гражданской войны Гай,
комкор Витовт Путна и, кажется, даже сам Карл Радек.
В те времена передовая женщина, хоть бы даже и фам-фаталь, не могла быть просто подругой бойца –
она сама должна была стать бойцом.
И у товарища Шамардиной впечатляющий послужной список.
В Гражданскую она – член коллегии тобольской и томской ЧК, потом прокурор Минского округа и депутат горсовета.
Далее – в том же духе.
В двадцатые бывшая Эсклармонда одевалась, как героиня рассказа А.Толстого «Гадюка».
Маяковский встретил бывшую пассию – едва узнал.
Шамардина в это время уже не помнит, что когда-то была «артисткой-футуристкой»,
потрясавшей публику экстравагантными нарядами.
В мемуарах она пишет: «Я никогда не занималась своими туалетами, и в дни нашей юности вопрос, как я одета,
его тоже не занимал.
А теперь говорит: “Вот одеть бы тебя!”
И рассмеялся, когда я ответила: “Плохи мои дела: раньше ты стремился раздеть меня, а теперь одеть”».
Хотя, судя по фотографии, она и в виде большевички была очень недурна.
Что было в тридцатые - понятно. Муж в ожидании ареста застрелился.
Саму ее в тридцать седьмом тоже забрали, и не могли не забрать, при столь криминальных любовных связях.
Получила десять лет, потом еще и «добавку».
Освободилась, как тогда шутили остроумцы, в «эпоху позднего Реабилитанса».
Тридцатые. Скоро арестуют.
В.Катанян пишет: «Отсидев 17 лет, осталась несгибаемой коммунисткой и умерла в доме для старых большевиков».
(Господи, как мне это знакомо! Моя бабушка, ничуть не роковая женщина, тоже умерла в больнице для старых
большевиков. В соседней палате умирала другая старуха – бывшая лучшая подруга,
с которой они в тридцать первом году, будучи курсантками Военно-воздушной академии,
навсегда рассорились по какому-то идеологическому вопросу.
Расстояние между кроватями, через стенку, было меньше метра. Не помирились. Так обе и умерли).
Вам, может быть, показалось, что я рассказываю о Шамардиной, ерничая?
Вовсе нет.
Мне ее безумно жалко, она угодила не в ту страну и не в ту эпоху.
Дунул ураган, унес эту красивую пчелку в ледяную пустыню
. А всех мужчин, которых она любила (или прикидывалась, что любила) ураган переубивал.
Никто из них не дожил до старости.
Муж в предсмертной записке сначала попросил за свой «непартийный выход»
прощения у товарищей Сталина и Микояна.
А в конце, в неофициальной части, приписал: «Прости, милая и родная Сонюшка.
Работай, Сонюшка, на пользу партии за себя и за меня».
Она и поработала.
На лесоповале, в лагерном цехе или где там работали зэчки.
Автор Борис Акунин
Много у него известных произведений..Спасибо,Светик!
