I

Стою в ванной среди тысячелетий, пытаюсь разглядеть в себе человека.
В зеркале напротив дышит кусок худосочного тела. Видна лишь смуглая худоба от шеи до бёдер. Широкие плечи, впалая грудь, тонкие жилистые руки. Отодвигаюсь, чтобы отразить побольше тела и оценить его по достоинству, но ванная слишком крохотна. Даже прижимаясь спиной к стене и трём трубам, в которых течет вода, вижу себя лишь от выпирающего кадыка до бёдер и редкой дорожки волос под пупком. Высокая астеничная оболочка души не вмещается в стеклянный квадрат.
Делаю шаг к умывальнику и опять всматриваюсь. В центре внимания — нос и тёмные въевшиеся в кожу пятна, чуть выше должны быть глаза, но зеркало заканчивается на мешках под ними.
Меня обманывают. Перед зеркалом сейчас не я. Это станет очевидным, как только загляну в глаза отражению. Оно перестанет прикидываться мной и скажет что-то, после чего я умру. У меня нет выбора: уйти от зеркала - поступить еще хуже (остаться одному в комнате с пониманием, что из ванной сейчас кто-то выйдет).
Поэтому я подхожу насколько могу к предмету показывающему мою суть, стискиваю в ладонях бортики треснувшего фаянса и медленно наклоняюсь. В мозгу барахатается мысль, что родители найдут меня голым в дурацкой позе на полу сортира, между умывальником и унитазом. Но это мелочь, страшно другое: услышать слова, произнесённые человеком за зеркалом. Сознание бьётся в истерике, просит пощадить. «Не гляди куда не надо».
Надо.
Напротив меня улыбается нагой худощавый чужак, укравший мою внешность. Такое же тело, даже выпирающие из-под кожи рёбра те же. У нас только одно различие. В его глазах плещется жизнь, и светятся они по-колючему. Цвета радужки не разглядеть, кажется что она цвета сумерек (или это у меня потемнело в глазах?). Его самодовольство чуть ли не сочится через стекло. Во взгляде умещаются превосходство и любопытство. У него губы стиснуты в странной улыбке, и пока я не перестану улыбаться и не открою рот, он не произнесёт ни звука. Но это не значит, что я победил.
Ведь тёмные радужки приковывают внимание и гипнотизируют. Вся истина заключена в двух небольших сумерках под бровями. Ему не надо ничего говорить, всё уже высказано. Всё что он мне хочет сказать, я уже знаю.
Этот человек в зеркале всего лишь хотел напомнить, что я — тварь без чувств и мечтаний, тварь не имеющая ни будущего, ни прошлого. Что нет во мне любви — ни к себе, ни к другим. Что жизнь моя без радости однообразно тянется - день за днём, и я тащу этот камень сизифов. Глыба эта в тягость мне и окружающим. Живу, мучая себя и других. Света нет, и никогда не предвидется. И смысла тоже нет. У меня ничего нет. Я пуст как пустота. Мёртв я.
Человек в ванной отворачивается от зеркала, выуживает трусы из груды одежды сваленной на туалетном бачке. Тёмно-синее хлопковое изделие виснет на бёдрах. Он хватает оставшийся пригорок одежды и расклинивает тугой шпингалет на двери. Та распахивается без скрипа, открывая проход в тёмный корридор. На пороге парень задерживается, а затем рывком оборачивается к зеркалу и долго вглядывается в черты собственного лица.
Через несколько минут полуголый чуть вздрагивает, заметив в зеркале темноту коридора, и жмёт рубильник на стенке за дверью. Холодно-белый свет съедает темноту.
Не обращая внимания, человек подымает крышку унитаза и, наклонившись над туалетом, трусит головой, после чего плюет внутрь и сильно ударяет по кнопке спуска воды. Где-то среди тысячелетий шум слива заполняет комнату.