Старое умеет поддержать в нужную минуту. Спасибо.

Милая и самая дорогая моя Клавдия Васильевна,

простите меня за это шутливое вступление (только не отрезайте верхнюю
часть письма, а то слова примут какое-то другое освещение), но я хочу
сказать Вам только, что я ни с какой стороны, или, вернее, если можно так
выразиться, абсолютно не отношусь к Вам с иронией. С каждым письмом Вы
делаетесь для меня вс? ближе и дороже. Я даже вижу, как со страниц Ваших
писем поднимается не то шар, не то пар и входит мне в глаза. А через глаз
попадает в мозг, а там, не то сгустившись, не то определившись, по нервным
волоконцам, или, как говорили в старину, по жилам бежит, уже в виде Вас, в
мо? сердце. Вы с ногами и руками садитесь на диван и делаетесь полной
хозяйкой этого оригинального, черт возьми, дома.
И вот я уже сам прихожу в сво? сердце как гость и, прежде чем войти,
робко стучусь. А Вы оттуда: "Пожалста! Пожалста!"
Ну, я робко вхожу, а Вы мне сейчас же -- дивный винегрет, паштет из
сел?дки, чай с подушечками, журнал с Пикассо и, как говорится, чекан в зубы.
"Моя дивная Клавдия Васильевна,-- говорю я Вам,-- Вы видите, я у Ваших
ног?"
А Вы мне говорите: "Нет".
Я говорю: "Помилуйте Клавдия Васильевна. Хотите, я сяду даже на пол?"
А Вы мне опять: "Нет".
"Милая Клавдия Васильевна,-- говорю я тут горячась.-- Да ведь я Ваш.
Именно что Ваш".
А Вы тряс?тесь от смеха всей своей архитектурой и не верите мне и не
верите.
"Боже мой! -- думаю я.-- А ведь вера-то горами двигает!" А безверие что
безветрие. Распустил все паруса, а корабль ни с места. То ли дело пароход!
Тут мне в голову план такой пришел: а ну-ка не пущу я Вас из сердца!
Правда, есть такие ловкачи, что в глаз войдут и из уха вылезут. А я уши
ватой заложу! Что тогда будете делать?
И действительно, заложил я уши ватой и пошел в Госиздат.
Сначала вата плохо в ушах держалась: как глотну, так вата из ушей
выскакивает. Но потом я вату покрепче пальцем в ухо забил, тогда держаться
стала.
А в Госиздате надо мной потешаются: "Ну, брат,-- кричат мне,-- совсем,
брат, ты рехнулся!"
А я говорю им: "И верно, что рехнулся. И вс? это от любви. От любви,
братцы, рехнулся!"

Дорогой Никандр Андреевич,

получил тво? письмо и сразу понял, что оно от тебя. Сначала подумал,
что оно вдруг не от тебя, но как только распечатал, сразу понял, что от
тебя, а то было подумал, что оно не от тебя. Я рад, что ты давно женился,
потому что когда человек женится на том, на ком он хотел жениться, то
значит, что он добился того, чего хотел. И я вот очень рад, что ты женился,
потому что, когда человек женится на том, на ком хотел, то значит, он
добился того, чего хотел. Вчера я получил тво? письмо и сразу подумал, что
это письмо от тебя, но потом подумал, что кажется, что не от тебя, но
распечатал и вижу -- точно от тебя. Очень хорошо сделал, что написал мне.
Сначала не писал, а потом вдруг написал, хотя ещ? раньше, до того, как
некоторое время не писал -- тоже писал. Я сразу, как получил тво? письмо,
сразу решил, что оно от тебя, и, потому, я очень рад, что ты уже женился. А
то, если человек захотел жениться, то ему надо во что бы то ни стало
жениться. Поэтому я очень рад, что ты наконец женился именно на том, на ком
и хотел жениться. И очень хорошо сделал, что написал мне. Я очень
обрадовался, как увидел тво? письмо, и сразу даже подумал, что оно от тебя.
Правда, когда распечатывал, то мелькнула такая мысль, что оно не от тебя, но
потом, вс?-таки, я решил, что оно от тебя. Спасибо, что написал. Благодарю
тебя за это и очень рад за тебя. Ты, может быть, не догадываешься, почему я
так рад за тебя, но я тебе сразу скажу, что рад я за тебя потому, потому что
ты женился, и именно на том, на ком и хотел жениться. А это, знаешь, очень
хорошо жениться именно на том, на ком хочешь жениться, потому что тогда
именно и добиваешься того, чего хотел. Вот именно поэтому я так рад за тебя.
А также рад и тому, что ты написал мне письмо. Я ещ? издали решил, что
письмо от тебя, а как взял в руки, так подумал: а вдруг не от тебя? А потом
думаю: да нет, конечно от тебя. Сам распечатываю письмо и в то же время
думаю: от тебя или не от тебя? Ну, а как распечатал, то и вижу, что от тебя.
Я очень обрадовался и решил тоже написать тебе письмо. О многом надо
сказать, но буквально нет времени. Что успел, написал тебе в этом письме, а
остальное потом напишу, а то сейчас совсем нет времени. Хорошо, по крайней
мере, что ты написал мне письмо. Теперь я знаю, что ты уже давно женился. Я
и из прежних писем знал, что ты женился, а теперь опять вижу -- совершенно
верно, ты женился. И я очень рад, что ты женился и написал мне письмо. Я
сразу, как увидел тво? письмо, так и решил, что ты опять женился. Ну, думаю,
это хорошо, что ты опять женился и написал мне об этом письмо. Напиши мне
теперь, кто твоя новая жена и как это вс? вышло. Передай привет твоей новой
жене.

<25 сентября и октября 1933>

Вот так случается чудо:
В глазах рядом сидящей
Грустно-счастливой девушки
Причаститься смыслом жизни
На ближайшие тридцать восемь тысяч лет
С ежесуточным графиком
заботы и нежности


Чувстовать себя
нужным
Ощущать себя оттенками персикового
и гореть в рассрочку,
(не полностью,
а по частям).

Если найти смысл жизни
то только в темноте
ладоней твоих,
в уютных складках
тепла твоих мыслей.

Мои ладони раскрываются, оттуда сыпятся слова.
***
Лена далеко. Словно без рук-ног.
***
Прячусь от всех людей. Дичусь. Читаю "Динку".
***
Сплю на улице. Холодно. Освежает.
***
Времени нет, пишу крокозябро.
***
Сменил старое название текста. Теперь оно новое, сияет и дополняет текст. А не тянет его, как предыдущее.
Из "Монстров" эволюционировал в "Болезнь и Солнце".
***
Ты далеко и очень рядом, плескаешься в сердце моём.
***
Болезненное отношение к Воденникову. Он слишком чувственный и судящий.
***
Говорил с мамой о текстах и писательстве. Она вселяет в меня уверенность.
Теперь пишу и улыбаюсь.
***
Перечитывал прежние тексты, хохотал.
***
Нашел два старых стихотворения. Одно выложу.
Второе сокровенное.

Долго мучался, хотел перенести сюда лишь одну строчку из туманов Воденникова, а душа требовало полной перепечатки фрагментов. Я покоряюсь и первой интенции, и второй. (перепечатано с openspace.ru)

"Каждый летит один, каждый думает о своем" (с) Воденников Д.

****

НЕБЕСНАЯ ЛИСА УЛЕТАЕТ В НЕБЕСА. Фрагменты небольшой поэмы

Если лечь ногами строго на юг — то
приснится тебе Санкт-Петербург.
Если лечь ногами спать на восток —
то приснится тебе Владивосток.
Ну а ляжешь спать на север головой —
то придет к тебе пустынный прибой.
А придет к тебе пустая полоса —
значит, дом твой улетел в небеса.

1.

Если где он и есть — этот странный летающий дом,
с занавеской и ветром в кровати, — лихой и горбатый,
то он был только там, где мы спали с тобою вдвоем,
как с отцом, как с сестрой, как с лисой, как с собакой и с братом,
через стенку с Васильевной Анной (соседкою) — в сердце моем.
— Я
тебя не отдам, — говорил, — я тебя никому не отдам,
в белых брюках твоих: ни грохочущим грузовикам,
ни случайности глупой, ни смерти, ни сожравшим твой мозг лопухам,
а вот девочке — с нежною шеей и именем Аня —
отдам.

Только слишком уж явно
лиса усмехнулась — в усы,
только были у нашей лисы два хвоста невъебенной красы,
только слишком уж крупная рана — на шее у Ани цвела,
а сегодня Васильевна Анна — соседка — во сне умерла.

— Ты заметил,
как слишком по-русски
всю жизнь тосковала лиса? —
Улетает сегодня
лисица твоя в небеса.

2.

.........................................
...........................................
...........................................
...............................................


Не знаю, война не война, сон не сон, бог не бог, или просто так было
надо,
но сходили, называется, за хлебушком — а ведь спали, никому не мешали
(я голышом в одеяле, собака на одеяле:
и ведь даже ни в Тбилиси, ни в Цхинвали).
И вдруг раскололся дом.
То ли ударило НАТО, то ли взорвался газ.
Я-то проснуться успел, но спала, как убитая, такса.
Разлетелись на пять кусков света, и вот уже - нету нас.

...смерть не смерть, дым не дым, рай не рай, ад не ад, дом не дом.
Каждый летит один, каждый думает о своем.


3.

Собака летит в небеса, не проснувшись, и сновидит сладкую думу:
хорошо я устроилась — не зовут меня на притравку,
на охоту не тянут — чтоб лису пошугать, погонять,
а то схватит лисица меня,
понесет, как слюнявый тапок
(за синие горы, за темные реки, за смеркающиеся леса),
буду я в лисьих зубах болтаться, как мертвая тряпка,
мордой своей по ромашкам, летящим навстречу, стучать...

Я же лечу и думаю: вот порвали мне, суки, шавку,
где же теперь я буду Чуню мою искать?

— Ведь любил я тебя, моя Жучка, мой Мухтар, Белый клык и Барбос,
за то, что так сладко и чудно — всё в тебе и сплелось, и срослось,
за глупые взгляды, и трусость, и за ухо твое — на бегу,
а за мертвые раны и брюхо я тебя не люблю (не могу).

Что я буду — понимаешь — представлять?
Ухо к носу, лапы к брюху приставлять?
Как тебя окучивать? —
Хвостик в попу вкручивать?

Для взлетевших в нашу даль
хвостик — лишняя деталь.

Руки — на юге,
Уши — на севере...
Как же мне тебя любить,
чтобы мне поверили?

В общем, война не война, сон не сон, смерть не смерть, жизнь не жизнь,
дым не дым.
Каждый летит в пустоту, каждый думает, что любим.


4.

(К слову сказать, мне всегда казалось, что в любом стихотвореньи, в самом важном слове есть какой-то лишний слог. Например, вот слово «столтворенье» (беру от фонаря, с потолка). В уме, в подглазной тьме оно слышится именно так. А вытянешь всю строфу на бумагу: и понятно, что надо писать «столпотворенье». Лишний слог — это «по». По-временить, по-любить, по-вы-по-ласкивать. И ты все, конечно, потом переделаешь, заменишь это слово на близкое или подвинешь другие — и все вроде бы хорошо, но ты-то знаешь: что там, в тумане, в твоей голове, на ничейной полосе, в небесной какой-то параллельной стихотворной России лежала и лежит настоящая строфа, — та, с лишним слогом. Которого как будто не слышно. Которого — просто — нет. А здесь — есть. Потому что не бывает на русском языке нужных слов. И слог «по» — это тоже лишняя деталь. Всё, как и было обещано.)


Как мы станем умирать, умирать,
мы пойдем друг друга на небе искать,
голубками толстенькими по небу лететь
(у меня в зобу — веселая жизнь, у тебя во рту — Читать далее...

Пять-шесть дней назад Мы сходили в чайную. Я хочу обязательно записать-запомнить эти минуты.

Я встретил Любимку перед Сильпо (мы должны были идти в центр обслуживания клиентов МТС, а потом искать на водохранилище место для заседания литклуба). Времени в обрез, но я решил - чуду быть!
И как только мы встретились, предложил: "мягкое чудо или жидкое чудо?".

Лена сделала верный выбор -и я, довольный как кот, повёл её за ЦУМ, мимо Фонаря и магазина товаров из Индии, к неприметному закоулку, где находится (кажется, единственная (нормальная)) чайная в Симферополе. Нас встретила весёлая, часто-искренне-улыбающаяся тёмноволосая Чайница. Мы сделали заказ (одна чашка степного-колдовского - для Любимки, вторая чашка мягконежного наполнения - для меня.
Чайница провела нас в соседнюю комнату без окон, где столики перегорожены друг от друга ширмами. Мы уселись перед низеньким плетённым из соломы (или мне так показалось:) столиком. Сидели в полумраке, из освещения лишь настольная лампа с красным иероглифом сзади Лены и дневной свет из главного зала.
Принесли чай в фужерах (ох уж этот пафосный чайный фужер!), вместе с заказанной шоколадкой. Мы стали пить чай и беседовать...

(Как же это прекрасно, беседовать без спешки! У нас так получается редко, очень редко. Только в тех местах, которые не предполагают задумываться о работе. И хоть нам надо было бежать, и мы уже отставали по графику жизни на двадцать минут, не произнося об этом ни слова, ни задумываясь над этим, мы не спешили. Не спешили, а Беседовали)
...А потом на меня накатила волна счастья: полного, неизбывного. Ради него я и пишу весь предыдущий текст.
Лена сидела рядом со мной, чуть оглушенная неожиданностью, улыбалась, была спокойно-счастлива. А когда Лена счастлива - у неё до безумия прекрасное лицо: спокойное, светящееся. Такая Ты меня лечишь.

***

В последние дни в глубоком расстройстве чувств. Опустошенный, разбитый, заторможенный.

***

Появилось желание. Когда Лена уедет в лагерь, уйду в горы на несколько дней. Мне надо побыть самому и наполниться ощущениями. Вновь почувствовать себя человеком. Буду ходить среди трав, цвирчания букашек, закатов и чувствовать всё это вокруг себя. (и чувствовать : я - это я. Я еще не сошел с ума)
Это то, что у меня не получается в обычном потоке жизни.

***

Надо мной висят ненаписанные "Монстры". У меня два дня, чтобы выписать из своей души тридцать страниц. Ищу нужную форму, но она не всплывает у меня в голове. Как же я глуп, мелок и бесчувственен.

***

Дружу с собой и своей головой.
Стараюсь, как минимум.

I

Стою в ванной среди тысячелетий, пытаюсь разглядеть в себе человека.
В зеркале напротив дышит кусок худосочного тела. Видна лишь смуглая худоба от шеи до бёдер. Широкие плечи, впалая грудь, тонкие жилистые руки. Отодвигаюсь, чтобы отразить побольше тела и оценить его по достоинству, но ванная слишком крохотна. Даже прижимаясь спиной к стене и трём трубам, в которых течет вода, вижу себя лишь от выпирающего кадыка до бёдер и редкой дорожки волос под пупком. Высокая астеничная оболочка души не вмещается в стеклянный квадрат.
Делаю шаг к умывальнику и опять всматриваюсь. В центре внимания — нос и тёмные въевшиеся в кожу пятна, чуть выше должны быть глаза, но зеркало заканчивается на мешках под ними.
Меня обманывают. Перед зеркалом сейчас не я. Это станет очевидным, как только загляну в глаза отражению. Оно перестанет прикидываться мной и скажет что-то, после чего я умру. У меня нет выбора: уйти от зеркала - поступить еще хуже (остаться одному в комнате с пониманием, что из ванной сейчас кто-то выйдет).
Поэтому я подхожу насколько могу к предмету показывающему мою суть, стискиваю в ладонях бортики треснувшего фаянса и медленно наклоняюсь. В мозгу барахатается мысль, что родители найдут меня голым в дурацкой позе на полу сортира, между умывальником и унитазом. Но это мелочь, страшно другое: услышать слова, произнесённые человеком за зеркалом. Сознание бьётся в истерике, просит пощадить. «Не гляди куда не надо».
Надо.
Напротив меня улыбается нагой худощавый чужак, укравший мою внешность. Такое же тело, даже выпирающие из-под кожи рёбра те же. У нас только одно различие. В его глазах плещется жизнь, и светятся они по-колючему. Цвета радужки не разглядеть, кажется что она цвета сумерек (или это у меня потемнело в глазах?). Его самодовольство чуть ли не сочится через стекло. Во взгляде умещаются превосходство и любопытство. У него губы стиснуты в странной улыбке, и пока я не перестану улыбаться и не открою рот, он не произнесёт ни звука. Но это не значит, что я победил.
Ведь тёмные радужки приковывают внимание и гипнотизируют. Вся истина заключена в двух небольших сумерках под бровями. Ему не надо ничего говорить, всё уже высказано. Всё что он мне хочет сказать, я уже знаю.
Этот человек в зеркале всего лишь хотел напомнить, что я — тварь без чувств и мечтаний, тварь не имеющая ни будущего, ни прошлого. Что нет во мне любви — ни к себе, ни к другим. Что жизнь моя без радости однообразно тянется - день за днём, и я тащу этот камень сизифов. Глыба эта в тягость мне и окружающим. Живу, мучая себя и других. Света нет, и никогда не предвидется. И смысла тоже нет. У меня ничего нет. Я пуст как пустота. Мёртв я.
Человек в ванной отворачивается от зеркала, выуживает трусы из груды одежды сваленной на туалетном бачке. Тёмно-синее хлопковое изделие виснет на бёдрах. Он хватает оставшийся пригорок одежды и расклинивает тугой шпингалет на двери. Та распахивается без скрипа, открывая проход в тёмный корридор. На пороге парень задерживается, а затем рывком оборачивается к зеркалу и долго вглядывается в черты собственного лица.
Через несколько минут полуголый чуть вздрагивает, заметив в зеркале темноту коридора, и жмёт рубильник на стенке за дверью. Холодно-белый свет съедает темноту.
Не обращая внимания, человек подымает крышку унитаза и, наклонившись над туалетом, трусит головой, после чего плюет внутрь и сильно ударяет по кнопке спуска воды. Где-то среди тысячелетий шум слива заполняет комнату.

Вчера кто-то (обычно неощутимый) во мне плакал и просил меня плакать вместе с ним. Впервые за сколько-то лет я разрешил себе.
***
Я сошел с ума, а значит надо пересматривать свои установки и ценности.
***
Ко мне приехал на сутки человек, которого я не видел около десяти лет. Я же бесчувственный - у меня даже сердце не вздрогнуло при встрече. Но я счастлив его видеть (а поэтому прощаю себе предыдущую бессердечность).

Письма тебе - это способ утвердить себя в мире.
Как-то так: если я пишу письма, значит я существую.

Более того, в письмах - ощущения и мысли. А если они мои ощущения и мысли - значит и сомнений в том, что я существую быть не должно.

Человек - сама суть природы.
В меня влипло представление, что природа создала нас пытаясь обнаружить нечто большее, лучшее, некий смысл в себе. Чтобы себя упорядочить и сгармонизировать. Много-много маленьких людей, в каждом вера, ненависть, любовь, гнев. Как будто природа ищет себе путь величия, стремиться найти через нас смысл.

Природа не знает, зачем она. При этом, она не может остановиться. Лава будет выжигать землю вокруг, уничтожая живое, волк будет жрать овцу. А хочет ли так природа? И свои сомнения, волнения, тревоги она воплощает в каждом человеке. Мы - природа, определяем и оцениваем для себя что есть мир, в котором мы живём.

Мы исполняем нашу функцию, но не до конца. Она еще не выполнена.

возьми себя за шкирку, а потом возьми себя в руки.

"общая трагическая картина мира" (с) А.Ф. Лосев "Гомер"

бьюс в припадках вдохновения
ни одно стихотворение не дописано
иду точить курсовую

Полоскательные функции
мозга головного мне
не отключить.