Я из тех, кто становится полным говнюком, когда мне везет. А везет мне не так уж часто, так что все пока в порядке.
Недавно я организовал выездное мероприятие для нашей редакции. Как говорит один мой коллега, это было «феерическое безумие». Под ледяным мартовским ветром, на открытой эстраде парка кучка дебилов сажали (или, как говорит наш главред, «садили») деревья в промерзшую землю. Сугробы нависали над узкими ямками и слова спонсоров этого безумия заглушались скрипом лопат по окаменевшему песку. Репортеры снимали энтузиастов, больше половины из которой были подставными утками, а в это время на эстраде истошный голос бесплатной ведущей пытался привлечь внимание сотни закоченевших детей. Дети вяло реагировали. Им было плевать на выступления, на конкурсы и шутки в духе г-на Онищенко: жадными глазами они пожирали мешки с подарками. Потом начались драки и слезы. На всех подарков не хватило.
Я гордился этим праздником. Пусть и паршивым с точки зрения логики и гуманности. Я многое сделал, чтобы все это действие вообще состоялось. Когда все закончилось, я, гордый и усталый, начал пить. Пил еще в машине, пока мы с водителем развозили оборудование, продолжил дома, в компании своих музыкантов и одноклассника, безработного художника. Я много кричал и требовал восхищения. Около 2-х ночи, не дождавшись ничего похожего, я отправился спать. Упал на кровать в одежде и проснулся около четырех утра. Дашка спала, отвернувшись к окну. Огромная луна светила ей на задницу. Я попытался вспомнить, почему я не раздет и ощупал карманы. «где телефон?» - спросил я Дашу. Она, будто и не спала, сказала: «На кухне. И я его почитала. Можешь собирать вещи».
Я пошел на кухню и выпил воды. Живот болел, глаза не закрывались. Все лицо отекло. Я чуствовал усталость и досаду: опять из-за мелочей. Мелочи… слишком многое становится мелочами, когда думаешь о себе хорошо. К счастью, это нечасто со мной происходит.
Хотя, самобичевание не существует без самолюбования. Эти средневековые милые словечки всегда рука в руке прогуливаются.
У меня есть хомяки. Двое. Один уже старый. Ему год с небольшим. А другому – месяц. Толстый и старый, первый хомяк трогателен в своей беспомощности: маленький грызет его и гонит из домика. Старичок пищит и машет короткими лапками. Они торчат из его жирного животика. Маленький хомяк прыгает на него и норовит пощекотать.