Так как у этой истории нет начала, то нет и конца. А раз история без начала и конца она и не история вовсе. В таком случае, назовем ее просто «глава».
ГЛАВА __
- Какие школы, блять? Где ж ебаные дети, я не вижу! – мой водитель стряхнул пепел на сидение и выключил двигатель. Я махнул рукой за окно:
- Там.
В стороне от Ширяевской улицы стояло красное кирпичное здание школы. С улицы его видно не было: высокие сугробы и начавшаяся метель красили все белым. Дворники елозили по стеклу.
- Ну, все, ждите. Скоро буду.
Я вышел из машины и попрыгал на месте, прежде чем закрыть дверь. Я за нее держался. Поправил ноги в тесных ботинках, повесил сумку на плечо и пошел по снегу.
Рабочий день шел к концу, и я весело насвистывал. Радовало еще и то, что работа в этот день работой и не называлась, даже: мне надо было развезти по школам плакатики. На них были описаны призы и условия конкурса детских рисунков. Его проводила редакция: по нашему замыслу, дети нам пригодятся при продвижении журнала и спонсоров. «Продвижение» - за этим словом, скорее всего, прячется какой-то мужик, толкающий его гигантской и тяжелой лопатой для снега. Движком. Так они называются – узнал, когда заказывал инвентарь для церемонии награждения этих самых детей. Церемония запланирована на 19 марта на сцене посреди заснеженного парка. Сцену (накануне возил редактора ее осматривать) предстоит откапывать, прокладывать к ней ледяные траншеи-дорожки, обогревать, сушить, обустраивать, заказывать ведущего, детский хор и танцоров. Детских, конечно. Редактор посмотрела на сцену и сказала: будем чистить. Вот я и заказал нам движков. Три штуки. Еще тачки, лопаты, перчатки, рубероид, брезент. И 15 тонн торфа. Он нам потребуется для того, чтобы окопать саженцы лип. И еще – кирку на длинной ручке. Это входит в наш замысел – посадить деревья. Очень экологично. Журнал у нас такой. Вот и придется искать мерзлую землю под снегом, рубить ямы, пихать туда трехметровые липы и закапывать торфом. 16 штук. Сначала хотели 100. Передумали. Когда все только начиналось (не история, а подготовка к акции), я спросил: а почему не позже? Мне сказали, что 19 марта – Международный день леса и рекламировать нам себя лучше в этот день. Я решил, что безумие имеет право на рекламу и стал искать парк. Выбрал Сокольники – живу, все-таки, напротив. Удобно.
Я подошел к школе. Охранник со светлыми усами дружелюбно посмеялся над моей фотографией на пропуске и проводил к завучу. Ей, толстой усатой женщине, я и отдал плакатики. Три штуки. Охранник сказал что-то о погоде и вышел со мной покурить. «Совсем охренели» - пожаловался он, показывая на детей в снегу. Они дрались лопатами.
Я вернулся к водителю и мы поехали дальше, в интернат для глухих. Увидев, что я потянулся к ремню, водитель заметил: «Не пристегивайся, одна хуета». – «В смысле?» - «Если врежемся, челюсть себе сломаешь. Зачем тебе, бля, такое?» - «А если не пристегнусь?» - «Да сразу откинешься и делов». Он засмеялся, дав понять, что это шутка и врезался в маленький сугроб у обочины.
Водитель быстро пришел в себя, завел заглохший мотор и выехал обратно на дорогу. «Ну, бля, ты меня заболтал» - сказал он с обидой.
Мы встали на светофоре на пересечении Короленко и Богородского. Настроение у меня ухудшилось. Не из-за сугроба. Просто понял, что радоваться особо нечему. Я угрюмо смотрел на джинсы, натянутые на коленях и думал одну простую мысль. Каждый день я просыпаюсь с ощущением возможности и каждый день я упускаю эту возможность, как сказал мне друг один, «все равно любя себя за то что просто ОСОЗНАЛ ее». Ты просыпаешься…да представьте себе! Сейчас представьте: все, что кажется хорошим в нас самих – это представления о наших достижениях – блеклые тени и грамоты на стене, и самое главное – какие-то обрывки фотографий, на которых мы, вероятно, в каком-то параллельном будущем – ковбои в прериях, мессалины и мученики инквизиции – герои, святые, труженики, блаженные лентяи, дети миллионеров, подброшенные сантехникам, космонавты, капитаны подводных лодок, писатели, художники, любовники, друзья, враги и еще кто угодно. Мы смотрим – Я смотрю, вы же как всегда будете открещиваться – я смотрю на эти фотографии и, даже, делаю шажок навстречу. Потом вижу свои бледные волосатые ноги на пороге - а за порогом долгая дорога вся в битом стекле, камешках и с часовыми в еловых ветвях – и поворачиваю на кухню. «Надень хоть ботинки и пиздуй» - нельзя. Надо сначала помыться. Причесаться. Пожрать. И забыть. И сочинить кучу самооправданий, погрузиться в мед самоласкания и сказать себе – «Все отлично, да погляди ты вокруг, ты еще успеешь. Столько мудаков, ты лучший среди них, зато ты не…зато ты да…лучше пойди орехов съешь. Отложи эту книжку – она же новая, это сложно – возьми старую. Трахни сам себя между бровями и успокойся и не пыжься. Разорвать и без того разорванные клочки фотографий. И все равно не удается от них избавиться. Заняв чем-то день, извлекаю их – и радуюсь. И засыпая – самое страшное – я ловлю себя на том, что, может и не так камениста дорога. И может это я просто так ленив и прочее… но это значило бы смыть с себя этот мед и накрыть чехлом свою подзорную трубу в башне из слоновой кости.
Порог запылился. Я все дальше от дороги. Будемте спать, господа!