Сидя на паре, замечаешь, что преподаватель дремлет. Тяжело вздыхает и все-таки продирается сквозь собственные строчки. Ненавидит всех, кого приходится цитировать и того, кому все это рассказывает. То есть меня. Мы с ним, то есть с ней вдвоем в аудитории. Половина седьмого. Восьмиэтажное здание университета опустело. Я представляю большое голубое здание со стороны проспекта: горит неоновая подсветка на карнизах и штук десять окон. Деканаты, диспетчерские и такие аудитории, как эта.
Первый раз я очутился здесь еще задолго до поступления. Мне тогда было лет 11. Мы с отцом пришли сюда по каким-то его делам. Это была раньше его аудитория. За 11 лет она не изменилась ни капельки. Те же стулья с зеленой обивкой, пианино в углу и городская равнина за окнами. На стене картина, изображающая крестьян на крестном ходу. Отец оставил меня в этой аудитории и ушел. «Посиди немного», сказал он, и я остался сидеть, болтая ногами. Я думал тогда, что это очень некрасивое здание: двери как в метро, лифты как в подъезде, пыльные коридоры, похожие на больничные.
Преподаватель отпускает меня. Я говорю свое «всего доброго» и ухожу вниз, по темным лестницам. Шесть лет я учусь здесь. Осталось еще 5 месяцев. Я думаю: как это связано, эти коридоры, аудитории и пластиковые стаканчики с тем, что будет дальше? Моя жизнь с 1988 года разграфлена следующим образом: 1 – 3 – не помню; 4 – 5 – провел в Германии…. Дальше идут незначительные по содержанию но четкие этапы существования. Их легко представить так: 1 – 3, 5 – 9, 10 – 11, 1 – 2, 3 – 4, 5 – 6. Вся классификация определена рамками учебного года. То есть, каким-то заведенным порядком без альтернатив. Бунтари без причины остались в прошлом, а Ахилл даже не пытался обогнать черепаху.
Я спускаюсь на первый этаж. Двери и правда как в метро – бьют замешкавшихся по спине. Я не мешкаю и вылетаю на морозный воздух. В промежутке 1 – 2 я выбегал, сутулясь и шугаясь от прохожих, почти бежал к метро, кашляя от первых сигарет. В наушниках по весеннему-зябко вопил Брюс Спрингстин и саксофон взрывал апрельские облака. Сумерки: синее небо кажется непривычно высоким, ноги не месят рыхлый снег, а стучат каблуками по сухому, мышиному асфальту. Удар каблука о тротуар, резкий и звонкий гонит зимний сон, только для того, чтобы бодрость задохнулась в первом теплом смоге и не набрала мелочи на выпивку.
Взгляд устал за 6 лет. Видишь одно и то же. Жаловаться становится обычным делом. Эти блоги – пальцы задыхающихся в Толедо, корчащиеся под июльским солнцем. Они пролезают сквозь частую решетку и синеют на глазах у зевак. Любой пост, как шевеление этого пальца – великолепное самооправдание. «Я еще живой!». Да, пока еще да. А потом жизнь и кончиться – нытье станет более адаптированным. «Стань ты уже повзрослее» … а самое главное, эти пальцы так ненавидят таких же, как они: ведь приходится тратить силы, чтобы отпихивать других задыхающихся в одиночке на пятьдесят человек. Нам не хватает одной роли на всех! Не может быть больше одного деревенского дурачка, пидора или священника! Не создашь ведь профсоюз «молодых и уникальных»? А если создашь, он разбежится через день: всем станет ясно, что «уникальный» придется зачеркнуть, а без него собрание превратиться в сборище унылых и вечно недовольных нытиков.
Нельзя ненавидеть людей. Это я не от большой любви к человечеству. Я, как и большинство, эгоист. Не лучше и не хуже. Самое печальное, наверное, понять, что не имеешь права на особое отношение, так как особым тебя никто не назовет. Большинство. «ну и не выебывайся».