Поезд остановился у станции. Конечная. Из вагонов выплеснулись люди и побежали к выходам. Молодые люди лавировали, ссутулившись и наступая на чужие задники ботинок. Катились тележки и тащились сумки. Кто-то с воплем упал и, уцепившись за лавку, вытащил себя из потока. Наверху, на гранитной лестнице стояли трое милиционеров, что-то обсуждая. Они прижались друг к другу, чтобы их не очень толкали бегущие люди. Они казались напуганными. На маленьких бритых головах сидели непропорционально огромные сизые ушанки. Один из милиционеров обеими руками держался за портупею, будто неся за плечом тяжелый мешок.
По опустевшим вагонам быстро шла толстая женщина в форме работника метро. У женщины были короткие светлые волосы. На затылке они чуть вились, и иногда их беззубо прихватывали складки на шее. Она помахивала палочкой с плоским кругом на конце. Одна половина была зеленой, другая – красной. В предпоследнем к концу поезда вагоне контроллер задержалась. Там, развалившись на угловой лавочке, под огромным и ржавым огнетушителем спал мужчина.
Одетый в пыльный пуховик, он сопел в шарф. Ноги в заляпанных бурой грязью джинсах, цеплялись рваными сапогами за блестящий поручень. Женщина нависла над спящим и, не размахиваясь, но сильно ударила, спящего по пуховику. Раздался глухой звук, как от выбиваемой подушки. Мужчина не пошевелился. Женщина сказала: «Але, гараж. Конечная! Вставай, алкаш!» - Лежащий пошевелился и замычал. Он высвободил руку из-за пазухи и вяло махнул. Этот взмах напомнил женщине ее позднего младенца: тот так же отмахивался, пряча раздутую голову под простыню, когда пора было кушать. Только у этого, на лавке были не маленькая сморщенная ладошка. У него была красная, гноящаяся пятерня. С черными, вздутыми ногтями. Поморщившись, контролер вышла из вагона и дунула в перламутровый свисток.
Трое милиционеров уворачивались от последних бегущих и с облегчением покинули лестницу, чтобы посмотреть, в чем там дело. Пробежав по платформе, хлопая шинелями, они вошли в вагон следом за женщиной в форме. Один из милиционеров снял с пояса дубинку и ткнул мужчину. Он сделал это осторожно и тут же спрятал дубинку под шинель. Мужчина на лавке снова замычал и замахал ладонью. Милиционеры изловчились и схватили его за руку. Им удалось стянуть спящего на пол. Тот ударился носом и заорал. Не давая ему опомниться, милиционеры вытащили мужчину на платформу и уложили лицом вниз у колонны. После этого они быстро ушли. Один из них, снова ухватившись за портупею, возбужденно оглядывался и матерился тонким голосом.
Подошел пустой поезд. Заполнился людьми и уехал. Потом подошел еще один. Из него люди выходили. Бежали, перепрыгивая через ноги лежащего, тянули по его рукам свои тележки, не замечая и не чувствуя. Тот лежал точно так же, как и все вокруг выполняя свою функцию – не замечая и не чувствуя. «Я в метро» - сонно думал он, медленно перегоняя отхарканную устрицу мокроты между зубами. Через некоторое время к нему подошли милиционеры. Кто-то им сказал, что «этого» надо поднять и вывести. Достав дубинки из кожаных ремней, милиционеры стали постукивать и похлопывать дремлющего мужчину по бокам и голове. Мимо прошла компания студенток. Пуховые пальто красиво утягивали их пухлые тела, глаза сонно, по-домашнему смотрели на троицу с дубинками. Один из милиционеров встретился взглядом с коротенькой студенткой и покраснел. Он неловко отступил от мычащего мужчины на полу и чуть не упал на рельсы. Студентки переглянулись и засмеялись, уходя к лестнице. Их сумки подпрыгивали на упругих задницах.
Милиционер, все еще красный, внезапно впал в ярость. Он крепче ухватил дубинку и нанес лежащему резкий удар по голове. При этом он выдохнул, как будто ударили его самого. Его напарники переглянулись. Они не поняли толком, что происходит, но видели, что с их товарищем что-то произошло. Видя, как он заносит руку для следующего удара, один из них схватился за занесенную дубинку и забормотал: «бля, Серег, ты че, совсем больной? Он у тебя прижмурится щас, совсем ебанулся?»
Серега замер. Плюнул на лежащего и спрятал дубинку. «Пошли» - сказал он. Не оглядываясь, троица снова ушла.
Пьяница (а он был определенно пьяницей) почувствовал удар, но вспомнил, что лучше не двигаться. Тогда второго удара можно будет избежать. Еще он почувствовал страшную боль. Она взорвала пластиковый пакет с похмельем у него где-то в голове и вчерашний портвейн полился из его рта на и без того грязный гранит. Он не слышал, как уходят милиционеры, поэтому тихонько лежал, просыпаясь, в луже собственной блевотины. Подошел еще один поезд. По блевотине зашлепали чьи-то шаги, кто-то взвизгивал и брызгал ей на лицо, прижатое к полу. По лбу текло горячее и пьяница смутно понял, что это его кровь. Устрицу он проглотил. Головную боль он уже не замечал, настолько постоянной она сделалась для него в последнее время, но вот крови он не любил. Приподнявшись на локтях, он встал на четвереньки. Оглядев блевотину, пьяница увидел в ней кровь.
Затихая, проревел пустой поезд и пьяница встал на ноги. Он шатался и ему было очень плохо. Подземный зал казался ему мертвым и неимоверно большим. Ему захотелось туда, где пониже потолки и свет не такой яркий. Он решил ехать до конечной, а там решить. Пьяница вошел в вагон. На лавочках уже сидели люди. Их было немного и они пытались рассестся так, чтобы хотя бы одну станцию не прикасаться друг к другу. Входящие следом за пьяницей искали пустые лавочки, а если таких не доставалось, садились на край, чтобы с одного боку обезопасить себя от соседства. Пьяница знал, что делать. Подойдя к угловой лавочке, он уселся рядом с красивой девушкой. Та смотрела на него с отвращением. Она подумала что-то вроде: «какое право он имеет…» - Иметь право на что-либо, по мнению девушки. Позволялось только молодым и красивым. И богатым. Богатые имели право ее, девушку гулять. Она встала и пересела на лавочку наискосок.
Пьяница растянулся на лавочке и попытался уснуть. У него не получалось. Тоннель ревел и голова болела с каким-то коварством: то слабее, то взрываясь синей болью, отдававшейся в носу и веках. Через две остановки он приоткрыл глаза. Вагон был забит битком. Люди толпились у его ног, с вожделением глядя на лавочку напротив. Она была пуста. Вообще, весь угол, в котором расположился пьяница был пустым. «От меня пахнет» - подумал он с грустью и досадой и попытался прикрыться от взглядов курткой. Многие пассажиры прикрывали нос воротниками или шарфами. Когда в вагон заходили новые пассажиры, они сначала бросались на свободное место, но, принюхавшись, вскакивали. Глядя на прикрывшихся, новенькие тут же изображали на лице негодование и тоже искали, чем прикрыться.
Пьяница принюхался. Он ничего не чувствовал. Он заплакал. Ему было очень плохо. Он протрезвел и теперь чувствовал, что умирает. Живот горел, рваные кальсоны пропитались мочой и жидким дерьмом. Майка, украденная в январе на даче в Пушкино, заскорузла от пота и грязи. Лицо гноилось и опухло. Зубы шатались и десна кровили всякий раз, как пьяница трогал их обложным языком.
Пьяница ехал на лавочке, прижавшись к ней спиной и ничего не понимал. Он не мог представить себя пьяницей. Он был кем-то другим, только не вонючим, загаженным пьяницей, которого боятся и ненавидят все эти чистые люди вокруг. Давно ли он ездил с ними? Приходил на работу? А до этого – в школу? Давно ли он был с женщиной? Давно ли он брился? «Я Миша, Михаил» - думал он – и мысль обрывалась, заставляя его начинать заново. А кровь из десен собиралась во рту и вытекала на лавку. Голова болела и боль становилась все яростнее. Пьяница тихо стонал и посасывал кусочек свалявшейся бороды.
На Кропоткинской в вагон вошел крепкий и совершенно лысый мужчина. Под носом у него застыла щетка черных, крупных волос. Он был в черной куртке чуть выше колен, в брюках с пузырями и с синей наколкой на запястье. В руке он нес матерчатый портфель. Оглядев сдавленную толпу и пьяницу в его пустом углу, он сказал громко «Так!». Пьяница услышал «Так» и, не открывая глаз понял, что новый пассажир смотрит на него. Он притворился, будто спит и зажмурил глаза. «Только не трогай меня. Мне так плохо, мне так плохо. Пожалуйста, не трогай меня. Я не виноват» - думал он. Поезд стоял, не трогаясь и мужчина решил воспользоваться остановкой. Он поставил портфель на свободную лавочку и, приняв серьезный и фальшиво-интеллигентный вид, потрогал пьяницу двумя пальцами. «Встаньте, пожалуйста, тут женщины сесть хотят» - громко и раздельно сказал он. Все смотрели на него и мужчине с усами это нравилось. Вероятно, он работал где-нибудь охранником. Вероятно, на него там никто не обращал внимания и не показывал ни малейшего уважения к его пузыристым брюкам и усам. Теперь и в самом деле стал охранником. Надо было охранить сидение для людей более полезных, чем этот пьяница. Для таких как он сам, например. Конечно, когда он выгонит пьяницу, он уступит все места женщинам и детям, а сам станет рядом и будет по доброму, притворяясь усталым, глядеть на них, своих протеже, на этих лавочках. Целых шесть мест! Добрые дела оптом тоже бывают.
Мужчина схватил пьяницу за рукав. Пора было выталкивать его: поезд стоял уже долго. Пьяница почувствовал, что в голове что-то рвется и закричал, пытаясь сбить полосатую руку с плеча. От страха и боли он обделался. Усатый, почуяв дерьмо, отпрянул с бабьем оханьем и растеряно заморгал. К тому, что пьяница обосрется он готов не был. Кто-то засмеялся. Усатый покраснел и схватил пьяницу за плечи – «не руками же он гадит?»
Внезапно пьяница закричал так пронзительно, что люди стали отворачиваться и подносить руки к ушам. Тело его напряглось и обмякло. Медленно сползло он на пол и осталось лежать, мертвое и бывшее. Бледный усатый бросился из вагона, забыв свой портфель. Двери закрылись и поезд тронулся.