На границе тучи ходят хмуро. 

В эту ночь решили самураи
Перейти границу у реки.

 "...Любите ли вы театр так, как я люблю его, то есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому только способна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений изящного?

     Любите ли вы финскую таможню, как люблю её я? И далее по тексту Виссариона Белинского.

    Ах, этот нежный шелест контрабандных финских марок в семейных трусах, этот вечерний звон сверхнормированного  алкоголя укутанного тряпьём в спортивной сумке. Молодость, адреналин и первая, робкая жажда к неправедной наживе. Всё минуло. Но так и стоят перед глазами туго обтянутые серой болоньей ягодицы финской таможенницы и оттопырившийся на крутом бедре стильный ГЛОК 

   Проникнуть к вожделенному международному поезду имени двух великих русских писателей возможно сквозь особый павильон - стеклянный аквариум с турникетами, пристроенный сбоку-припёка Финского вокзала. Вроде бы всё как обычно: скамейки из гнутой фанеры, киоски, кассы. Но. Как провожают пароходы, совсем не так, как поезда. Ни с чем не сравнимая атмосфера предвкушения дальнего плавания ( в соседнюю чухонию), даже суета какая-то сдержанная, европейская. Пётр Яковлевич, прихвативший по дороге в ларьке три баночки пивка ( ещё бы курицу варёную в газете взял) в железную дорогу, смотрелся провинциально неуместно. Лизонька блистала в свежекупленной импортной колясочке. Хелька вырядилась в какие то мешки, что куртка, что штаны и выглядела истой суомелянкой. Елена заметно нервничала. Пётр Яковлевич тронул её за синтетическое плечо - Всё будет тип топ - на писклявый его шепот обернулось несколько потенциальных пассажиров. Контрабандные шепотки не приветствовались в местах тотального паспортного контроля. Если Елену Пётр Яковлевич мог усмирить без труда, то борьба с самим собой чем ближе к границе, тем становилась напряжённее. Задачи маячили впереди непростые. Сразу две. Держаться в рамках приобретённого в гримёрке паспортного образа и не допустить подробного досмотра. Количество укрытой от таможен валюты во много много раз превышало дозволенные пределы. В этом месте Пётр Яковлевич слегка погладил потаённое место. На родной земле таможня даст добро без труда, но с иноземцами другая песня. Для приличного внушения необходим хоть какой вербальный контакт. Внушение без вербального контакта это сказки дедушки Месмера. А как этот контакт добыть из финского  пограничника? У Петра Яковлевича из финской мовы: юкси, какси, колме и хювя пайва. "Раз они со мной планируют общаться, значит и по-русски разумеют что-нибудь" - самовнушил он себя и бодро проследовал на посадку.

В Выборге стояли долго и нудно. Таможенники докапывались до каждого пассажира по полной, но Пётр Яковлевич в своих бумажках липовых был уверен (вспомнил, что страховку забыл впопыхах, косяк пустяковый), а отвести глаза лаптю таможеннику раз плюнуть. Вдруг, как по команде, погранцы и таможенники сорвались с места и покинули вагоны в крайней торопливости, чуть на ходу не выпрыгивали. Тот, который проводил досмотр Петра Яковлевича впопыхах забыл на столике огромный фонарик. "Десять марок" - по привычке оценил Пётр Яковлевич  и устыдился неуместности суммы на фоне многочисленных  тысяч укрытых в трусах и других загадочных местах. За пограничной чертой Петра Яковлевича отпустило, не дожидаясь прихода финского контроля он откупорил баночку пивка и получил рублёвый взгляд от Хельки.

- А подождать десять минут? Не нарывайся Петя. В Финляндии говнюков хватает, а взяток они не берут, ссат за пенсию и медстраховку кипятком. Финские пограничники документы просмотрели быстро, даже небрежно, что Петю даже несколько обидело. Трудов на бумаги положено было немало.

- Кута слетуете? - Пограничник улыбнулся Лизоньке, которая ёрзала в коляске и в незнакомой обстановке вертела головкой словно лётчик истребитель.

Ответ у Петра Яковлевича заготовлен заранее, он знал, как авторитета у чухны прибавить.

- Коттедж заказан под Порво. В сауне попарится, по лесу погулять на две недели аккредитив.

- Очен карашо. Прияттного оттдыха. 

Облом. Это фиаско, братан! 

   Всё учёл Пётр Яковлевич, кроме одного - неумолимого течения времени. Будучи человеком прошлого и обладая компьютерной невинностью младенца такого поворота он предвидеть не мог. Последствия цифровизации и компьютеризации ему пришлось непосредственно ощутить на своей шкуре. Обложились сволочи компьютерами, тыкают в клавиатуру пальцем надо и не надо.

   Не успел Петя со вкусом осушить первую баночку, как из дальнего конца прохода между креслами целеустремилась к нему знакомая фигура в серых форменных болоньях. "Ох, не к добру это жу-жу" - подумал Петя и не ошибся. 

- Не нато обманыват. У фас пилет на самолет в Матрит, в Финляндии нато пыть неделю.

ОСТОРОЖНО, ДЕТИ.

   Дети, они маленькие, от них пахнет ... детством. Улыбается эдакое чудо из коляски и трогательно огорчается, надувает губки, если не улыбнёшься в ответ. Дети, всё этим сказано. Маленькая Лизонька, персонаж романа, существующий исключительно в моём воображении, но вот же, никак не могут заставить себя написать главу об её болезни. Будто вина за страдания виртуального ребёнка ложится на меня, сочинителя. В бога не верю. Верил и жизнь была проста и понятна. Утратил веру и тоскую, нет опоры, утешения, а поводов для отчаяния предостаточно. Отчаяние - злейший грех между грехами. Детское отделение онкологического центра. Стоит Пётр Яковлевич перед дверью палаты и понимает, что Бога за ней нет. Бог, карающий беззащитных малышек за "грехи отцов" не может существовать. Бог безучастный, беспристрастный, занятый делами вселенной, может. Султану нет дела до крыс в трюме корабля на котором он плывёт.

  В больших окнах палаты качаются верхушки тополей. Четыре кроватки. У окна слева девочка лет семи в смешной шапочке и не по размеру больших наушниках сидя по-турецки улыбается экрану планшета и качает головкой в такт только ей слышной мелодии. Саркома бедра, умрёт через месяц. Откуда у Петра Яковлевича такие подробности, спросите вы? В машину скорой, на которой Лизоньку повезли в онкоцентр Пётр Яковлевич ломиться не стал, взял на пару часов паузу, подумать. Всё равно оформление, осмотр, толку от его присутствия на данном этапе не будет. Но теперь, добравшись до онкоцентра, расположенного в близком пригороде, поплутав по бесконечным коридорам, нашёл он наконец детское отделение. Лиза с мамой были уже в палате, но Пётр Яковлевич сначала разыскал ординаторскую, оторвал от компьютера и вызвал в коридор лечащего врача. Надо было оценить обстановку и перспективы. Молодой врач онколог в бежевой пижаме, кроксах, белых носочках с цветастой повязкой на голове не без психологической помощи Петра Яковлевича снабдил последнего всей актуальной информацией о своих маленьких пациентах. Надо сказать, что Пётр Яковлевич ненавидел посещения больниц. Для него это было погружением в огромное, душное облако  мучений, облако беды, гнетущее любой больничный корпус. Эманация чужих страданий ощущается сознательно или бессознательно любым живым существом. Вороны в больничных дворах гнёзд не вьют. Люди, проживающие в домах, выстроенных окна в окна с больницей привыкают, но бесследно для них это не проходит. Статистики заболеваемости нет. Нет желания её иметь. Понастроить человейников подешевле и хоть трава не расти. Нормы социальной гигиены, была такая дисциплина в советское время подобного не допускали категорически.   

  Пётр Яковлевич протянул руку, чтобы отворить дверь,  внезапно ослеп, погрузившись в раскалённое марево боли. Из палаты вышла женщина, она как будто ожидала чего-то, глядя на дальнюю дверь отделения. Такое отчаяние было в её взгляде, что Пётр Яковлевич не мог пройти мимо. Он сознавал, что запаса его сил едва достанет на помощь Лизоньке, ещё и Хелька со своей наркоманией. Любое умственное усилие могло привести к необратимым последствиям. Но не мог. – Извините, вы уронили – Пётр Яковлевич показал на несуществующий объект у ног женщины. На мгновение она отвела взгляд от двери и … рапорт был установлен.

Раппорт— это состояние глубокого психологического взаимопонимания, доверия и бессознательной синхронизации между людьми. В этом состоянии исчезают барьеры в общении, собеседники начинают «быть на одной волне» и свободно раскрываться.

 – Вам плохо? Могу я помочь?

 – Мне очень плохо, но даже Бог не поможет. Я просила. – Голос женщины плоский, стёртый. Усталое, безнадёжное отчаяние. – Это за нами – махнула рукой в сторону двух фельдшеров в форме скорой,  толкающих вдоль коридора кресло на колёсах. – В хоспис переезжаем на Бабушкина.

– Позвольте мне подойти к малышу, поверьте, я могу хотя бы на время облегчить его состояние. «И ваше», добавил про себя.

Пётр Яковлевич не прикоснулся к малышу, провёл рукой в воздухе, смахивая невидимую мошкару. Он спиной чувствовал настороженный взгляд матери и насмешливые медработников.

– Попробуйте в ближайшие дни не вводить наркотические анальгетики, неделю – две его состояние улучшится, болей не будет. И себе дайте передышку. Пётр Яковлевич проводил взглядом удаляющееся кресло.  Он чувствовал слабость, головокружение. Пришлось присесть на дырчатое сиденье одного из ряда железных кресел, расположенных вдоль стены.