Мне нельзя кофе, шоколад и водку. А сигареты наоборот нужны. Успокаивают. И я курил.
Потом дышать больно, и во рту клейкая горькая слюна, и зубы сводит… но вот прям сейчас, когда темно, и я ради Арто здесь сижу на полу, мрачно наблюдая кривляния Белки, потому что он упросил побывать на репе хоть разок, надеясь, что я заценю-таки таланты уродливой группы дебилов, что кривляются вместе с этой шлюхой… да и всю группу надо было бы назвать «Шлюшарня». А, да, Арто просил сидеть тихо и наблюдать как работает их басист – мне, мол полезно будет кое-что перенять. Вот теперь думаю – ну ни хуя себе, и как это я согласился-то? Кошмар, до каких же пределов размазывает человека любовь! Позорное чувство. Позорная власть…
Ну так вот! Играет-то басит реально хорошо, мои уши, натасканные гениальностью Арто, разбирают что-почем. И руки как-то не так держит, надо бы понять, в чем тут фишка! Но мне не дает сконцентрироваться ебаноблядское ощущение! Навязчивое, как зубная боль и въедливый комар одновременно – мне бредится, будто язык мой раздроблен в мелкие лоскуты, изорван и истерзан, и никак не могу ощутить его как он есть на самом деле – целым и невредимым! Этот трудно понять, но блядь, смертельно мешает мне воспринимать что-либо вокруг нормально! Скручиваю его во рту, слюну глотаю, зубы трогаю языком – нет, не слушается, рваный в лоскуты и точка!
Хорошо в этом поганом глюке только одно – отвлекает от визгов и кривляний обезьяны белки… пока сражаюсь со своим рваным языком, не вижу ее. Кое-как терплю.
…Но я не выдержал её! Это гребанное тридцать тысяч раз животное, белку…
Какой-то брат Арто уступил ему хату на выходные. И после репета мы поехали туда, вместе с группой его обожаемой супер-певицы. Надо ж быть таким глупым, беспросветно глупым! Невыносимо глупым… я ревную?? Какая паскудина позволила себе такое сказать? Блядь, помолчали бы, ведь дождетесь!
Где Белка – там бухло. Даже я столько не пью, омерзительная телка.
Я честно пытался держаться. Мотался туда-сюда по хате кругами, уходил на кухню, чтоб не видеть их, но непременно кто-нибудь припирался следом, чего-то ища. Да ещё и Арто все пытался разорваться между мной и этими… «музыканты», блядь! Да что ты дергаешься, радость моя – пошел на хуй к ним, и сиди там, а я может вообще лучше исчезну напрочь, освобожу, так сказать, помещение!
- Ну что, дождались? – завопил я, радостно вламываясь в комнату, где бухали эти недоумки, и мой Арто хихикал с пьяной Белкой. Он уставился на меня так недоуменно, бедняжка! Да ты пей, пей, забей на меня, ведь кто я такой, и кто они такие, да, любовь моя? Я сел напротив, и отобрал у какой-то девки, никак не могу запомнить её имя – на тамбурине стучит у них, дура такая тощая, - бутылку, крепко приложился, аж дыхание сперло. Арто подошел и молча попытался сесть рядом. Я грубо отпихнул его – вот ещё, вали уж теперь к ней! Она ж дороже, а я кто, так, позырить мрачно и пиздострадальчески! Дешевая, лживая блядь! Да, сейчас я нажрусь, и вот тогда хуже будет всем. Я тебе устрою «хорошую певицу». Мразь, быдло. Я в рот ебал такие таланты!
- Ну, как хочешь, - пожал плечами Арто, и вернулся к Белке. Они развернули пакетик травы, не спеша, лениво. А я встал и вышел в коридор. Хватит. Лучше просто уйти. Не будет некрасивых сцен, идиотских пререканий – все ж и так ясно! Мне лучше просто исчезнуть.
- А ты что, пошел? – спросила девка за спиной.
- Да, мне пора, поздно уже!
- А, ну ты заходи, если что!
- Ну пока! – я застегнул куртку и вышел прочь. Вниз пошел пешком, намереваясь сгрести мысли в кучку. Но не успел я дойти и до третьего этажа с восьмого, как наверху хлопнула дверь, сердце больно сжалось от множества смешанных чувств, в которых доминировала злость. «Сука, догоняешь? Да пошел ты на хуй!» - мысленно выкрикнул я, и побежал по ступеням прочь, не желая быть застигнутым. Простучали шаги за спиной, я резко вырвался на улицу, и помчался прочь. Арто выкрикнул на всю темноту:
- Ветер, подожди! – с таким отчаянием, что я притормозил. И перешел на шаг. Он догонял, я не оглядывался. Любовь моя, - улыбка чуть тронула губы. Он сравнял шаг со мной, и пошел рядом. Я не смотрел на него, он на меня. И так мне дико захотелось его обнять, положить руку ему на плечо, и уйти отсюда прочь-прочь вместе… нет. Не буду. Он обидел меня, предпочел сидеть с этой сукой рядом, и дуть с ней, так пусть возвращается туда.
- Куда идем? – спросил он ровным голосом.
- Я домой, - равнодушно пожал я плечами. – А ты не знаю!
- А меня с собой не зовешь? – спросил он снова, и в голосе звякнула монеткой об асфальт обида. Аха, так тебе и надо, дрянь!
- А что тебя звать, тебе и с Белкой хорошо! – сказал я плоско.
- Ну и нихуя себе! – начал заводиться он.
- Да это все бла-бла, Арто! – резко остановился я, засовывая руки в карманы, чтоб он не дай бог не взял меня за ладонь, тогда я потеряюсь. «О, блядь, как не хочется домой!» - подумалось с тоской…
- Окей, давай вернемся! – без переходов кивнул я, не дав ему и рта открыть. Ты у меня ещё откроешь рот, и оч-чень широко! – зло посмотрел я на него. Он почуял неладное, но поздно – я уже шагал обратно, снова не оглядываясь. Арто постоял немного за моей спиной, но снова проявив свой дешевый бабский характер – вот почему его так понимает Белка! – покорно потопал за мной. А я ещё и подождал его, распахнув подъездную дверь.
- Значит так, пошли все резко на хуй, мрази дешевые! – спокойно велел я все обкуренной кодле. Они с охуением уставились на меня, а Белка злобно усмехнулась.
- Вот особенно ты, Белочка, дешевая грязная недоебанная блядь, чтоб я никогда больше тебя не видел!
- Да что ты, блядь, говоришь-то? – выебисто заявила она, а я просто молча подошел к столу и без всяких эмоций смахнул со всей дури батарею бутылок – полупустых, совсем пустых и полных. Они разлетелись брызгами спирта и стекла, об стену и по полу, задели кого-то, кто-то вскрикнул от боли, народ повскакивал. Ага, дошло наконец, что это серьезно!
Я вышвырнул всех вон, Арто молча стоял в углу сложив порезанные руки на груди. И со щеки его капала кровь – зацепило осколками. Я закрыл дверь с таким грохотом, что наверняка весь дом меня проклял меня. Шобла с матом и воплями возмущения скрылась. А я вернулся в комнату, Арто попытался сказать что-то вроде – ну и что ты сделал? А я не слушал. Я ударил его со всей боли и ревности, что душили весь вечер, скрутил в обьятьях, пользуясь, что сильнее его, и поцеловал, впиваясь зубами. Он пытался сопротивляться, но меня раздирал гнев, а он был обкурен. и эти глаза, эти болезненные огромные глаза, которые я так люблю… Арто! Я ударил его снова, я сломал его у подоконника, я изорвал ему ногтями плечи, и вцепился зубами в самые его нежные места за ушами, он закричал, и в голосе дрожали ноты боли и возбуждения.
- Ах ты, сучка! – прошипел я, свирепея, и удушил его, удушил по настоящему. – Дрянь ты ебаная!
А он не сопротивлялся, лишь смотрел мне в глаза, зрачки широкие, на губах улыбка шлюхи-мученицы, всепонимающей. Пришлось изнасиловать… ломая ему руки, он шипел и вскрикивал, едва терпел, но я заставил его наконец заплакать – хотя он держался ой да ну, я увидел слезы, много слез, лишь когда отпустил его, и он повернулся ко мне лицом, и обняв, прижался всем дрожащим телом. Силы оставили меня, а он такой тяжелый… коленки дрожат… сесть бы куда… а до утра так далеко. Убейте, убейте же меня, кто-нибудь.
- Арто, запомни раз и навсегда, - прошептал я, целуя его в макушку: - Ты – первый, за кого я готов умереть не раздумывая, и со мной никогда такого не было…
- Да… - прерывистый, судорожный вздох вырвался у него, и я сжал его ещё сильнее.
- И я не знаю, не знаю что мне с этим делать… прости! – резко отшвырнул его, так, что он упал на локти, а я ушел, ушел, убежал к чертовой матери, задыхаясь от невозможного и бессильного…

И теперь внутри у меня ползают черви, снимая кожу пластами, кусок за куском. Все чешется, мама даже не подходит – запретил. Не могу говорить, не могу дышать. Проклинаю его.
- Чтоб ты сдох, сучка, будь ты проклят! – шепчу я в темноте. – Приходи, срочно, приходи… дай мне тебя убить.
А стоит лишь прикрыть веки, как вот он – танцует под ними… сколько ангелов танцует на конце одной иглы – столько одного Арто ловко существует у меня внутри. И ничем его не отравишь – как не пью, чего не глотаю – ничто не прерывает его танец, он костер, что извиваясь выжигает мне нутро! Сыграй же для меня… любовь моя, горькая желчь, мне не встать без твоей флейты!
…долго корчился. Долго.
И вдруг глаза мои резко и широко распахнулись. Я вскочил с влажной от пота постели – темно, Луна шарит слепым лучом, будто пытаясь вычислить меня в комнате и разрезать пополам. А я сныкался по стеночке-по стеночке, прополз, схватил гитару, вернулся так же тайком на кровать, и давай терзать её, ни в чем не повинную, кроме того, что он мне её подарил. Психанул ещё сильнее, от того, что ни хрена не получается, и наплевав на лазер Луны, прошмыгнул, разрезаемый, к куртке, вытащил плеер, заткнул уши - а руки дрожали! Будто пьян, - услышал снова её голос, и чуть успокоенный, будто глоток дыма сделал, вернулся на кровать, все тело кровоточило порезанное Луной. Она пела дымным голосом своим, дым настоянный на коньяке, целебно-ядовитые травы – и я стал ей подыгрывать. И кажется – черт возьми, у меня получалось! Я попадал, точно! Воодушевление накрыло, как счастье, как призыв – о, да! но… быстро отпустило. Я устал. К тому же, нестерпимо захотелось пить… вот блин. Шариться по кухне… а вдруг мама встанет, беспокойная. Ну чтож, встанет, так покурим, но только молча, молча, мама! – шептал я, пробираясь в темноте наощупь. По пути завернул в ванную. Тело горело от червей и Луны, и надо было хотя бы лицо сполоснуть. Включил свет, и… увидел в зеркале свой худой скелет. Боже, какое же я уебище… длинная челка упала на глаза раненного хищника, ручки тоненькие, пальцы как лапки паучьи, ребра… тьфу, ужасно, ужасно!! Вспомнил синяки на ляжках Жахни, после каждого моего захода в неё. О мои кости набивала.
Понятно, почему он меня не хочет больше видеть. И забыв попить, я вернулся в кровать. В горле скребло, но я должен был себя наказать, наказать…
Я горестно уснул, и не видел ничего, отчетливо понимая лишь, что сплю. Просто сплю. И очень хочу пить.

Дождь моросит. Кутаюсь в куртку, мусолю сигарету, и думаю.
Кажется, я его сильно разбаловал. И если вдруг перестану заглядывать ему в рот, он удивится – как так? А ведь перестану. Тока не сразу, а постепенно. Хорошо, что он боится меня потерять. Это необходимость, а как же иначе? Иначе начнет обращаться со мной так, как я с теми кто мне похуй. Заносчиво и гадко.
БЛЯАААААДЬ!!!!!
Крик души, извините, погорячился.
Иначе невозможно быть собой. С одной стороны, это вроде сокращение поводка. Я имею в виду тот поводок, который я презирал и отрицал, как удел слабых и гнусных. Сам оказался гнусен в своей любви. Она существует. Вот блядь. Так о чем я? А, с одной стороны – это сокращение поводка, а с другой – наоборот твоя территория расширяется, когда тебя боятся потерять. Ведь тогда уважают твои интересы. По себе знаю. Я со всеми так поступаю. Сделай вид, что тебе пох на человека, и на то что он думает, и веди себя как знаешь – вот он и умалчивает больше, держит себя в руках, и позволяет тебе больше и больше… страшась, вдруг уйдешь недовольный?..
Периодическое одиночество необходимо! Как же без него.
Ведь мы сами по себе оба очень интересны, и надо пообщаться лишь с собой. Со своими исключительно личными мыслями и интересами. Только вот не слушать его флейту будет трудновато… но я справлюсь.

И справился на славу. Мама, видя что я тих и светел, решилась-таки, и наконец уехала на десять дней подлечиться, а я взялся перебирать и устаканивать в одиночестве все нажитое на сегодня… хуй что у меня вышло. Не смог я, наедине с собой, ломаясь от одиночества – лишь отвернусь куда – как сразу мерещится, что я здесь не один… то бабушкиными духами вдруг запахло… а однажды сгонял за хлебом, пришел – а в ванной полотенце мокрое. Когда я не мылся уже три дня! Я весь ледяной стал, смотрел-смотрел, трогал, посекундно дико оглядываясь – ебать меня в ухо, да как же так? Еле-еле заставил себя оттуда выйти… а полотенце объяснил воспаленному разуму болезненной забывчивостью.
Ночью слышал смех Сашки на балконе, и тонкий силуэт мелькал… но я так устал и измотался, что было уже наплевать. Даже если это и она снова прилетела, то похуй – тупо не открою да и все, она же ангел а не призрак, так что нечего… да она и не настаивала, и я уснул, под мерный шорох и постукивание каблучков за балконной дверью…
Проснулся от собственного дичайшего вопля – я орал как зверь в агонии и колошматился о стену, разрывая простыню, в которой запутался… руки уже были в крови – сломал длинные ногти. Ужасающая боль и злобное раздражение подбросили меня с кровати на пол, и продолжая орать, но уже от бешенства:
- Да что ж за ёб твою мать-то, а?? – помчался на кухню, где резко распахнув холодильник, уронил на пол открытый пакет молока, оно ледяной волной выплеснулось мне на босые ноги, я зашипел, и совсем уж озлобившись, в исступлении схватил банку транков, высыпал дрожащей рукой на трясущуюся липкую ладонь штук десять… баночку засунул за резинку трусов, нашарил водки, и отхлебнув тут же, сообразил – водку с транками низзя… плохо будет. Кровью блевать…
- В рот ебать, - зло прошептал я, и сунув в рот три таблетки, разжевал, хотел было уже проглотить… но вовремя половину выплюнул. Дорогого лекарства было жаль, но жить пока все же хотелось… я испугался – дома один, начну корчиться, никто не поможет! Внутренне содрогаясь от страха перед последствиями, я все же запил тошнотворные на вкус таблетки водкой, и с бутылкой, кривясь от отвращения, побрел в кроватку…