И однажды, нашел в себе силы встретиться с ним, просто выйти на улицу. Думал, мечтал, как сейчас обниму его, и вернусь в себя. Верил в спасение.
Но… Это Вселенское, необратимое НО! Но, которое я так ненавижу… больше всего не выношу в жизни непоправимое, за которым ВСЁ…

Нет, такие как Арто не умеют любить. «Их любовь все равно, что проклятье. Их любовь – все равно что позор!» – Жанна моя Жанна… уже даже и ты не спасаешь. Да и похуй на позор. Какая вообще, блядь, разница, я мразь, и не знаю никакого позора, а вот поди ж ты!

ЭТО КОНЕЦ
Он решил бросить меня. Уйти. Навсегда. Мол,
- …наши отношения изжили себя.
Я нервно рассмеялся, не поверив. Это ведь снова игра такая. Я хотел его тронуть, но он так холодно и серьезно отстранился: «не надо, Ветер». Вот так, Ветер. Не малыш, ни детка… ни какой-нибудь ещё его пошлый бабский нежный штамп, а просто Ветер. Как для кого угодно с улицы. Даже не Гавриил… И я вдруг понял, что он серьезно. Прочувствовал этот неведомый доселе лед, и промерз моментально до самого дна души. Нет ни малейшей лазейки, ни капли надежды, какие бывали в прошлые, даже самые страшные наши ссоры…
- Вот почему ты исчез…
- Да, а ты разве ничего не заметил сам?.. - и что-то ещё, но я не слушал.
Я просто кивнул, сказал: «ладно!» - как кому-нибудь другому, ничего не обещая обещанием, и пошел прочь. Он не стал останавливать. Я ни разу не оглянулся. Ад сердечно обнял меня, простой и голый. Ледяной Ад, какой он есть.
Чтож, видно такова моя судьба, никчемного урода!
Пришел домой, и в экстазе чистой боли написал на грубо вырванном из его забытой (как я теперь) студенческой тетради листе: «Прошу никого не винить, кроме меня. Я был негодный дурак, негодный для него». Положил листок на стол, надел его платье, вытянул из-под всякого хлама у компа верное лезвие, (которым сам делал ему шрамирование на животе), лёг в постель и перерезал вены…

- Моя принцесса желала, чтоб я плясал для неё? – склоняется король Арто в поклоне передо мной, а я важно киваю со своего трона, только вот ножки у меня короткие и смешно болтаются – но он не смеется, я с облегчением вздыхаю – очень боялась, что король будет смеяться над моей слабостью. Ничего, это скоро пройдет, я быстро вырасту и свергну тебя, король.
- Да, танцуй! – важно киваю снова, и голосок у меня нежный, как его флейта. Я буду королевой флейтовой страны! Я и сама как флейта. Никто ведь не знает, что я лишь маленькая глупая девочка, покуда я принцесса – будущая жена короля…
- Слушаю и повинуюсь, моя принцесса! – и он принимается танцевать, мой король, так, как умеет только он один… кельтские танцы, стройный и изящный, как молодой олень из моего зоосада…

В углу раздаются аплодисменты, похожие на хлопанье крыльев – я резко поворачиваю голову туда, и тугие локоны бьют по щекам – там стоит архангел Гавриил, худой и длинный, с темными глазами, болезненные синяки окружают глаза, но он все равно очень красив. Рукава закатываются от каждого хлопка в ладоши, и я замечаю широкие рваные шрамы, через все руки. Спрыгиваю со своего трона, и подбегая к нему, как к родному – с нестерпимым ужасом осознаю, что архангел этот – я!
- Маленькая принцесса шестикрылый серафим Гавриил! – кричит мне в спину со смехом король Арто, и я поскользнувшись, падаю без сознания на руки самому себе…

- Гаври, ты бы хоть поел чего-нибудь! – вздыхает мама.
- Нет, мама, нет, не хочется мне! – а сам слепо шарюсь по столу, и натыкаюсь на сигареты – мамины, ароматизированные: - Я возьму одну, ладно? – и не дожидаясь ответа, закуриваю, она молча смотрит на меня, едва гася в глазах осуждение.
- Мама, не смотри на меня так, что ты в самом деле? – нервно вскрикиваю я, и затягиваюсь жадно и глубоко, снова и снова – сигарета кончается меньше чем за минуту, я беру еще одну – как же давно я не курил, мне очень хочется.
- Сынушка, тошнить же будет, - тихо говорит мама, и сама берет сигарету. Я смотрю, как она делает первую затяжку и руки её трясутся будто у безнадежно пьяной. Стоять больше не могу, ноги подгибаются, и я сажусь напротив неё.
- Мама, можно я музыку включу? – умоляюще смотрю на неё, будто она когда мне это запрещала. Помладше я слушал при ней на полную громкость всякую чертову панкуху – Жанна орала по-бешенному, и мяукала как помойная кошка, но Жанна-то маме всегда нравилась, она даже бывало подпевала своим прокуренным нежным голоском, как ржавый хрусталь…
- Да, конечно, ставь что хочешь! – кивнула мама рассеянно, и я в порыве нежности, перегнулся через стол и поцеловал её в макушку, как ребенка, и вскочив, умчался искать – где, где?… а вот он, этот диск… как же хочется мамочке все рассказать! И даже заплакать, зарыдать нахрен со всей дури, жалко размазывая сопли, и скулеть, захлебываясь – мама, почему он не звонит, и уж тем более не заходит, он что, не любит меня на самом деле?… что случилось, ведь он клялся, что все вынесет рядом со мной, и никогда меня не бросит? О, нашел… вот он «Артур и его флейта», глупенькое название, но что уж поделать. Я встал, и тут же схватился за грудь, вынужденно валясь на кровать – сразила тошнота. Блядь, я все-таки перекурил. Но ничего, ничего… надо идти, мама запереживает! Поднял себя как мог, сгреб в охапку свое жалкое существо и побрел на кухню. Мама посмотрела на меня тепло и ободряюще, я виновато улыбнулся ей и поставил диск. Бережно усадил себя на стул, и прислонился к стене, чтобы не упасть – его флейта… его голос… меня качало… я плакал. Тихо, совершенно бесшумно… слезы текли и я не мог остановиться. Не вздыхал, не дрожал, не скулел – как хотелось, а даже не дышал.
И мама, моя самая лучшая, тоненькая и изящная, миниатюрная мама, которую я давно перерос на полторы головы, не мешала мне. Она просто достала из холодильника бутылку коньяку, и поставила на стол два бокала для брэнди – аристократка, воспитанная в Восточной Европе, она любила, чтобы все было как положенно, и меня приучала. Села рядом со мной, налила на два пальца темного пойла, подтолкнула ко мне стакан. В глубоком вырезе платья качнулся изумрудный кулон. Я не выдержал, взял её за руку, теплую и тонкую, и поднес к губам. Она встала и прижала мое мокрое лицо к своей маленькой острой груди. Я плакал уже в открытую, но как не хотел – ни разу не мог даже всхлипнуть. Какая-то глупая гордость, привитая с детства не давала дышать, ибо «это недостойно»… чушь какая, и тем не менее. А от мамочки пахло духами, очень вкусно – она всегда так строго за собой следит… наверняка, Жанна такая же… мама-мама, верна одна лишь ты!
- И выключи, наконец, эту глупую музыку! – вскрикнул я, поднимая голову к её лицу. Она смотрела на меня глазами глубокими и нежными, и губы её чуть улыбались печально, и тонкие пальцы нежно путались у меня в волосах…
- Я так тебя люблю, деточка ты моя, сыночек! – прошептала она.
- И я тебя, мама! – улыбнулся я, чувствуя, что все лицо распухло, зареванное. Она поцеловала меня в лоб, и снова прижав лицом к себе, обняла двумя Читать далее...

Я хотел, чтобы пришел Арто. Я все ему и себе простил, я хотел видеть его.
Но лучше бы я не поддавался своей хотелке, и не выходил к нему. Я прятал руки, но он заметил-таки распухшие кончики пальцев со слезшими ногтями, понял, что у меня была истерика, принялся жалеть – а я этого не выношу, и изо всех сил старался терпеть, чтоб не заорать на него…
Один черт, дико поругались, не знаю, от чего. А, да. Оттого, что я стал жрать слишком много химии. Ну не могу я терпеть, боли у меня, а он не понимает! Я наорал, что куда ему, домашнему, тепленькому мальчику, он же не представляет что это такое – реальная болезнь, и БОЛЬ, и ломота, и скручивание каждого нерва. Да я лучше сдохну от транков, чем от этой сраной долбанной невротической боли! Голова, каждый сосудик в ней, ноги, ногти… волосы даже!! Он орал в ответ, обидевшись, что считаю его непонимающим, что пусть сдохну, раз такая сука, что потерпеть не хочу, и всякую прочую чушь, что мол, я его заботы не принимаю. Тупая, бесчувственная мразь.
- Тебе бы перерезать каждый сосуд в теле, вывихнуть каждый сустав, и в печень муравьев, да тошноту и муторность, да страх и холодный пот по ночам, когда даже в стену маме постучать не можешь, - сухо сказал я. – И вот это между прочим, тоже сладости не добавляет! – помахал раскровившимися пальцами.
Я ушел, и больше с ним не разговаривал, из дому снова не выходил, мама вернулась, и даже ничего не заметила кроме синяков под глазами, да что я похудел – но утешительно решила, что это я плохо ел без неё. А я был тих и мил, обходителен с мамой, сделал вид, что взялся за учебу, мама была очень рада.
Душа болела – где мой Арто пропадает? Была бы жива Жахни, созвонился бы с ней, узнал… Но стиснув зубы терпел, твердо решив сам ни в коем случае первым не звонить. Ведь это он виноват, я же от боли переборщил, надо понимать! Сейчас уступлю, так он на шею сядет, как девка, знаю я его бабский характер! Душа-то у него женская. Хотя, мы как-то не задевали эту тему – кто из нас «девочка», слишком унизительно и бессмысленно это.
Любовь твоя как кошмар, как наказание! Любить тебя – лучше убиться, зарезаться, чтоб не мучаться этой адовой болью, сплошное унижение! Ты раздражаешь, ты бесишь меня! Я мечтаю, я жажду уйти от тебя прочь и никогда больше не возвращаться! О, сладкие мечты – я могу, я развернусь и уйду, исчезну и ты никогда, слышишь, сука, никогда больше не сможешь найти меня! Пропади, исчезни, растворись навсегда в нигде! Оставь меня в покое, слышишь? Я не хочу больше ничего иметь с тобой! Не то что спать, а вообще просто больше ни-че-го не хочу! Я не уважаю тебя, и не хочу больше тебя ни в каком качестве!.. Давай, о давай же расстанемся, отпусти душу на покаяние!
Но если ты и правда решил исчезнуть, расстаться – приди и скажи мне об этом, почему ты так подло поступаешь, молча исчезнув, без единого слова! Это слишком низко с твоей стороны! Да, конечно, я сам всегда так и поступал со всеми, когда человек становился мне безразличен, я просто одномоментно прекращал с ним всяческие отношения, исчезал без единого слова. Но ведь я не любил их, и мог себе это позволить! А ты, ты не имеешь ни малейшего права поступать так же со мной! потому что я тебе не дешевая девка, ты обязан сказать мне, что между нами происходит, и происходит ли вообще, чтоб я знал, раз и навсегда… молчишь? Молчи-молчи, я найду и убью тебя, сволочь, грязь! Я придушу тебя, чтоб ты знал, знал в вечности – со мной так поступать нельзя, я не все остальные, ты не имеешь такого права, равнять меня со всеми остальными! Да будь ты проклят, и чтоб ты сдох! Только скажи мне об этом! Не уподобляйся подлому мне, не молчи же!… Арто…
Я все сидел и сидел дома, мама пропадала в мастерской, изо всех сил зарабатывая денег мне на лечение, а я, не имея инвалидности, не могу работать, мне реально худо. В больницу меня сейчас не возьмут, не настолько плох, но и лечиться толком нечем. И заработать нечем. И мама говорит – сиди, что ты! Куда тебе, лечись, хотя бы просто спи вдоволь, папе это всегда помогало. Да, понимает мама, от кого родила, сама же, вот и не жалуется.
…спать не могу уже больше, и встать не могу, и желания нет куда-то пойти, и вообще ничего не хочется, только горячего чая с водкой в бесконечных количествах, и чтоб он позвонил… или пришел сразу, без звонка, и тогда сердце мое разорвется от счастья и боли, и полечу я прочь от земли, рассказать богу, как люблю дрянь эту, чистого, пакостного ангела моего, Арто…
Но он и не думал звонить! Он совсем забыл обо мне. И ведь знаю, что это не так, и страшно мне, и туго мне, и выть хочется. Но не сдаюсь, какая-то злость ещё держит – а пошел ты на хуй! Не звонишь – и не звони! Обойдешься без меня, как я без тебя обхожусь! Только вот, больно ли тебе, а и не знаю я, нужно ли, чтоб больно? А хочу ли…
И жру новые порции химии, а мама ругает – чего ты так, дозы соблюдай, отравишься! Я мутно плаваю – что ты, мама, не могу я терпеть! Накрывает меня. Ох, тошно мне, скучно!
Как-то стал звонить я Самому себе. Хотел узнать, ну как Я там?? Кто же мне Читать далее...

Мне нельзя кофе, шоколад и водку. А сигареты наоборот нужны. Успокаивают. И я курил.
Потом дышать больно, и во рту клейкая горькая слюна, и зубы сводит… но вот прям сейчас, когда темно, и я ради Арто здесь сижу на полу, мрачно наблюдая кривляния Белки, потому что он упросил побывать на репе хоть разок, надеясь, что я заценю-таки таланты уродливой группы дебилов, что кривляются вместе с этой шлюхой… да и всю группу надо было бы назвать «Шлюшарня». А, да, Арто просил сидеть тихо и наблюдать как работает их басист – мне, мол полезно будет кое-что перенять. Вот теперь думаю – ну ни хуя себе, и как это я согласился-то? Кошмар, до каких же пределов размазывает человека любовь! Позорное чувство. Позорная власть…
Ну так вот! Играет-то басит реально хорошо, мои уши, натасканные гениальностью Арто, разбирают что-почем. И руки как-то не так держит, надо бы понять, в чем тут фишка! Но мне не дает сконцентрироваться ебаноблядское ощущение! Навязчивое, как зубная боль и въедливый комар одновременно – мне бредится, будто язык мой раздроблен в мелкие лоскуты, изорван и истерзан, и никак не могу ощутить его как он есть на самом деле – целым и невредимым! Этот трудно понять, но блядь, смертельно мешает мне воспринимать что-либо вокруг нормально! Скручиваю его во рту, слюну глотаю, зубы трогаю языком – нет, не слушается, рваный в лоскуты и точка!
Хорошо в этом поганом глюке только одно – отвлекает от визгов и кривляний обезьяны белки… пока сражаюсь со своим рваным языком, не вижу ее. Кое-как терплю.
…Но я не выдержал её! Это гребанное тридцать тысяч раз животное, белку…
Какой-то брат Арто уступил ему хату на выходные. И после репета мы поехали туда, вместе с группой его обожаемой супер-певицы. Надо ж быть таким глупым, беспросветно глупым! Невыносимо глупым… я ревную?? Какая паскудина позволила себе такое сказать? Блядь, помолчали бы, ведь дождетесь!
Где Белка – там бухло. Даже я столько не пью, омерзительная телка.
Я честно пытался держаться. Мотался туда-сюда по хате кругами, уходил на кухню, чтоб не видеть их, но непременно кто-нибудь припирался следом, чего-то ища. Да ещё и Арто все пытался разорваться между мной и этими… «музыканты», блядь! Да что ты дергаешься, радость моя – пошел на хуй к ним, и сиди там, а я может вообще лучше исчезну напрочь, освобожу, так сказать, помещение!
- Ну что, дождались? – завопил я, радостно вламываясь в комнату, где бухали эти недоумки, и мой Арто хихикал с пьяной Белкой. Он уставился на меня так недоуменно, бедняжка! Да ты пей, пей, забей на меня, ведь кто я такой, и кто они такие, да, любовь моя? Я сел напротив, и отобрал у какой-то девки, никак не могу запомнить её имя – на тамбурине стучит у них, дура такая тощая, - бутылку, крепко приложился, аж дыхание сперло. Арто подошел и молча попытался сесть рядом. Я грубо отпихнул его – вот ещё, вали уж теперь к ней! Она ж дороже, а я кто, так, позырить мрачно и пиздострадальчески! Дешевая, лживая блядь! Да, сейчас я нажрусь, и вот тогда хуже будет всем. Я тебе устрою «хорошую певицу». Мразь, быдло. Я в рот ебал такие таланты!
- Ну, как хочешь, - пожал плечами Арто, и вернулся к Белке. Они развернули пакетик травы, не спеша, лениво. А я встал и вышел в коридор. Хватит. Лучше просто уйти. Не будет некрасивых сцен, идиотских пререканий – все ж и так ясно! Мне лучше просто исчезнуть.
- А ты что, пошел? – спросила девка за спиной.
- Да, мне пора, поздно уже!
- А, ну ты заходи, если что!
- Ну пока! – я застегнул куртку и вышел прочь. Вниз пошел пешком, намереваясь сгрести мысли в кучку. Но не успел я дойти и до третьего этажа с восьмого, как наверху хлопнула дверь, сердце больно сжалось от множества смешанных чувств, в которых доминировала злость. «Сука, догоняешь? Да пошел ты на хуй!» - мысленно выкрикнул я, и побежал по ступеням прочь, не желая быть застигнутым. Простучали шаги за спиной, я резко вырвался на улицу, и помчался прочь. Арто выкрикнул на всю темноту:
- Ветер, подожди! – с таким отчаянием, что я притормозил. И перешел на шаг. Он догонял, я не оглядывался. Любовь моя, - улыбка чуть тронула губы. Он сравнял шаг со мной, и пошел рядом. Я не смотрел на него, он на меня. И так мне дико захотелось его обнять, положить руку ему на плечо, и уйти отсюда прочь-прочь вместе… нет. Не буду. Он обидел меня, предпочел сидеть с этой сукой рядом, и дуть с ней, так пусть возвращается туда.
- Куда идем? – спросил он ровным голосом.
- Я домой, - равнодушно пожал я плечами. – А ты не знаю!
- А меня с собой не зовешь? – спросил он снова, и в голосе звякнула монеткой об асфальт обида. Аха, так тебе и надо, дрянь!
- А что тебя звать, тебе и с Белкой хорошо! – сказал я плоско.
- Ну и нихуя себе! – начал заводиться он.
- Да это все бла-бла, Арто! – резко остановился я, засовывая руки в карманы, чтоб он не дай бог не взял меня за ладонь, тогда я потеряюсь. «О, блядь, как не хочется домой!» - подумалось с тоской…
- Окей, давай вернемся! – без переходов кивнул я, не дав ему и рта открыть. Ты у меня ещё откроешь рот, и оч-чень широко! – зло Читать далее...

Мне нужно было пережить это горе. Нам нужно было. Арто позвал провести неделю за городом, на его даче. В тишине и безлюдии, остывающей осени. Как вовремя она умерла – подумал я удивленно, нельзя придумать лучшего времени для смерти! И так цинично прибавил про себя – и нам хорошо, пострадать в уединении, пиная палую листву и глядя в небо, пить прохладный коктейль воздуха из тонко звенящего бокала осени… ах я, эстет, дрянь такая. Не прошло и недели, а мне уже не так горько. Черт, да была ли вообще горечь? Было ли горе? Уже не знаю… Жахни, Жахни – повторяю я, и во рту горько, так что сводит зубы. Это душа истекает грязной кровью по ней. Но реально – я не чувствую ничего. Потому что больше нечего чувствовать – Жахни нет на этой планете. Осталось только привыкнуть… привыкнуть, что некому позвонить среди ночи (ведь Арто этого не любит, а она запросто выслушивала полуночный бред мой «слушай, я тут подумал…»), некому поплакаться от души – «какая сволочь этот Арто», никто не будет третьим на нашей веселой кухне (на ЕЁ веселой кухне, и вообще кухню мы эту больше не увидим – и я буду скучать по кухне как по самой Жахни), и некому залезть под юбку – Жахни была единственной девчонкой, которая разрешалась нам с тех пор, как мы вместе… значит, девчонок теперь вообще просто не будет. Тоже сложно – я люблю девчонок, прости Арто, хотя и ты тоже, но пресловутая верность… Жахни! Вернись… зайди во двор сейчас же, и возмутись голосом низким и хриплым – А че это вы, собаки такие, меня бухать на дачу не позвали? – голосом своим прокуренным и чувственным, голосом маленькой покладистой шлюшки, так возбуждающим нас на подвиги под твоей одеждой…
Мы валялись во дворе на раздолбанном диване, курили, много пили, до тошноты и черт знает чего. Жгли костер во дворе, шатались по лесу в поисках грибов – понятно, что не тех, что жарят, а тех, которые поджаривают тебя. Зато в процессе поиска мы накидались, орали песни, бегали по лесу и дрались потешаясь, как дети. Арто завывал, что какая жалость, что не взяли камеру – какой клип мог бы получиться! Он совсем помешался на музыке, только о ней и думает. Периодически вздыхал. Обнимал меня, утыкаясь в плечо, и шептал – девочка наша, девочка, не сделать тебе больше ни одного клипа…
Жрать нам стало совершенно нечего уже через два дня, но тащиться в магазин за два километра категорически не хотелось. Не знаю, это плохо конечно, но сам повод нашего уединения – то есть, смерть Жахни потеряла для нас свой смысл. Мне было неприятно, или скорее некомфортно, неудобно перед собой, что мы так свински быстро забываем её… но циничный мой ум всегда ловко извернется! – я решил, что она того не стоила. Мысль некрасива, а я все же эстет – и немного повернув форму мысли, я утвердился на том, что ей будет лучше, если мы станем вспоминать её как веселую блядь, дарившею нам восторги чистого секса, чем страдать и рыдать! Лучше продолжить её дело, веселиться и кумариться от души, покуда не последуем вслед за ней!
- Радоваться, жить и любить напропалую, вот что, черт возьми, я думаю по поводу её смерти!! – орал я, размахивая руками, и Арто согласно кивал в синих сумерках.
- Нас и так мало кто любит, по правде сказать, а теперь стало ещё меньше, Жахни одна из немногих, кто реально был с нами, в горе и в радости, наш милый друг! – вторил мне любимый. Мы оба безумно горячились, бегали вокруг костра, дополняя фразы друг друга о том, что теперь мы просто обязаны быть счастливыми, Жахни научила нас этой истине ценой своей блядской жизни. Она была такая, пусть, но она была тем, чем была на самом деле, она не прикидывалась! И мы должны быть честны – мы хотим жить на полную катушку, и мы просто две злые твари и бестии, так к чему вранье и маски? Мы любим друг друга, и мы были одни из немногих – а может, и единственными, кто любил её! Её мать – плевала на неё, отец лишь дал на неё свою сперму.
- Да, и моя мать на меня чихает, - говорил запальчиво Арто. – И ей надристать на меня как такового, понимаешь?
Я кивал, хотя не мог понять – моя мать меня очень любит и едва не боготворит не смотря ни на что.
- Она никогда не примет меня, если узнает, что я не то, что она хочет видеть! – говорил Арто радостно, и даже возвышенно, будто о чем-то великолепном. – Она может любить меня только как что-то социально престижное! Любить лишь при условии, что я то-то и то-то, а не то, что есть я, Арто! Я убежден, что если бы быть голубым было престижно, а я не был им, она вынуждала бы меня силой, унижениями, стыдом и черт знает, чем ещё, чтобы я спал с парнями, при том так, чтоб весь мир об этом знал – вот какой у неё правильный сын!! – он носился вокруг костра, и вопил, вопил как сумасшедший лектор. – Клянусь богом, она застрелит меня, если узнает, что я такое на самом деле! И она срать хотела на то, что я музыкант – я неправильный музыкант! Вот если бы я был…
Тут он почему-то замолчал, и сел на свое место, курить.
- Арто, ты прав, конечно, насчет своей матери… - начал я. Мне очень захотелось сказать. – Но знаешь… может, она и любит тебя…
- Ты Читать далее...

А Жахни умерла.
Вот так взяла и умерла. Нас бог пожалел, что не попали тогда в её квартиру… ведь она была уже в морге… пока мы гуляли два дня, она как раз… о, черт!

…мы с Арто были на похоронах. У нас отношения стали будто расхолаживаться, стало казаться, что мы уже надоедаем друг другу… мужское непостоянство брало свое. Но она – девочка моя, милая, чудесная моя сучка, она нас познакомила, она же снова и помирила.
Мы встретились у ворот кладбища, не сговариваясь. Идти к ней домой, толпиться среди заплаканных родственников не хотелось. Арто стоял у ворот, опустив голову, один, никого ещё не было. Я подошел, и тихо взял его за руку. Он даже головы не поднял, лишь пальцы дрогнули в моей ладони.
- Арто, это что же получается? – я с ужасом посмотрел на него. – Это ведь как раз, мы с не поговорили, о вписке, и она в тот же день…
- Точно! – он уставился на меня расширенными глазами и прикрыв рот ладошкой. Тяжело покачал головой, на глаза навернулись слезы, и вздохнув, отвернулся, закусил губу, и неуверенно взял меня за руку.
Мы стояли так, не знаю сколько. Время потеряло счет, нам было безразлично. Мы ждали. Чтоб увидеть её мертвой, и убедиться, что это не чушь и не шутка… наконец, у ворот остановился старый вонючий ПАЗ, мрачная старуха вывалилась из него, и начала раздавать указания мужикам, как вынести гроб. Затем под руки вывели мать, и – о, господи… Эрот. Какой-то длинный мужик предложил ей руку, она отклонила, и сошла сама. Увидев нас, сверкнула темными глазами, и губы беззвучно прошептали «привет». Они все вошли в ворота, неся гроб, рыдая и всхлипывая, а мы стояли, и я чувствовал себя законченным идиотом, не зная, что делать и с какой стороны присоединиться к ним. Спохватившись, потянул за руку Арто, он твердо пошел за мной, глядя прямо перед собой. Но руки моё не отпустил, наоборот, вцепился ещё крепче. Но так ни разу ещё не взглянул на меня, отчего возникло чувство неуверенности, а точно мы в мире с ним, и не уйдет ли он так же сухо, когда это все закончится… мне стало стыдно думать о себе, ведь для Жахни вообще все закончилось. Ей больше не с кем ругаться и мириться. А я-то все могу исправить. Да, все можно исправить, только пока жив. Умри – и нет тебя. И не достать, и не сказать, что любишь или не любишь. И не ссориться, и не мириться, и вообще НИЧЕГО. Я тайком взглянул на свои шрамы выступающие частично из-под манжет черной рубашки, и ужаснулся, и устыдился как никогда – реально, я мог быть давно же там. Я, который каждый гребаный раз реально стремится умереть, все ещё здесь, а Жахни, которая никогда и не думала умирать, не смотря на сложность своей маленькой блядской жизни, она – там… странно. Но и подленькое облегчение – я все же здесь. И у меня есть жизнь, и все возможности все ломать исправлять бесконечно, каждую минуту, и невероятное количество часов жизни на благо и зло, на солнце и ночь, на пустоту и действо – много-много часов, ели отныне я буду поумней… но я не знаю, буду ли. Накрыло липким неосознанным страхом, будто внезапно в паутину лицом вляпался и одновременно подул сквозняк по голым мокрым ногам. Я зябко поежился, и тряхнув головой решил – хватит о себе, надо сосредоточиться на том, чтоб как следует с другом попрощаться.
Мы все так же держались за руки у её гроба. Я смотрел на её почерневшие веки, запавшие щеки, накрашенные губы, и мне было жутко холодно. Я едва сдерживался, чтобы не дрожать крупно, как собака на помойке. Жахни была почти нереально мертва. Настолько мертва, что с ума можно сойти! Хотя, мне не страшно, уже сумасшедший, подумал я – и усмешка против воли скривила губы. Я смотрел на её трупик, в белом платье, по обычаю несостоявшихся невест, будто выдаваемых замуж за господина Смерть – и думал – неверно, ведь в белом девиц хоронили, потому что их не касался мужчина. А это очень постройневшее от смерти тело (ха-ха - Худейте с Доктором Смерть) принимало такие ласки, и стольких… а скольких? Мне въелась, и никак не желала уходить похабная мыслишка – а трусики-то на неё надели? Или нет? Чтобы она и там продолжала свое лучшее дело, став небесной сучкой, шлюхой от бога? И не воспользовался ли её телом в морге санитар-извращенец? Сознание угодливо шепнуло – читал когда-то, еще дитя, любознательное до запрещенных книжек, некий рассказ, не помню вот к сожалению какой, сейчас б очень кстати перечитать – а хотя, я и так его отлично помню – как некий доктор выследил урода, который в предпоследнем приюте мертвых пользовал покойниц. Этот прозорливый врач вшил одной бездыханной красавице через шрамик от аппендицита во влагалище лезвия… так и нашли мерзавца, истошно орущего и хватающегося за все вокруг, в интерьере адской оргии сатанистов – комната была буквально вся залита кровью… ш-шикар-р-но!! Я восхищался умом и находчивостью доктора, и сладко вздрагивал, воображая все моменты и самой операции по вшиванию лезвий в мертвую пизду, и тем, как этот чел всунул ей, а там!… в лоскуты! А-ху-еть! Чудесно… помню, я все вздрагивал и облизывал губы, под глубоким впечатлением. О, сейчас я бы Читать далее...

- А я сегодня не могу, мне опять в ментовку идти!..
- Зачем?
- Сам ты зачем… Гавриил, не начинай! – голос сухой и напряженный.
- Ах, да-а, точно, прости, прости!

Острое, колкое возбуждение от его боли…
Метался туда-сюда, пока не оказался рядом, и не удушил сладко-сладко… Подъезд, подоконник, глаза в слезах. Его слезы у меня на губах, его горе у меня на языке.
Усадил его на подоконник, а он обвил меня руками и ногами, как девчонка, а я терся об него как малолетка, и сжимал так что больно дышать, а он скулел, тонко и трогательно, как девочка… девочка… от наслаждения сохло во рту, и было больно, очень больно внизу живота, но я терся и терся об него, не имея возможности просто выебать…
- Малыш… - смущенно в небо, и вздохнул. – Я всегда мечтал, чтоб меня… - срываясь на шепот, - чтоб меня вот так…
- В подъезде?
- Да, изнасиловали как школьницу… как сучечку, - с глазах смущение и горячечная собачья благодарность.
- Я рад, что угодил тебе… Я тебя люблю.
Мне с ним хорошо. Единственно с ним.
Мы вышли не скрываясь. Пусть смотрят.

ххх

Тока мы помирились… все должно быть ну прям так хреново! Обломалось мое счастье. Уехал Арто на месяц.
Я еле вытерпел на транках. Достали флэш-бэки. Сашка, Алиска… Бабуля… Но я не буду о них. Сейчас важнее другое. Месяц прошел. Арто позвал к себе – его мать уехала, а ему надо оставаться там.
И вот я на вокзале. О, черт. Он не идет. Я звоню, телефон на последнем издыхании. Лишь бы успеть узнать, что с ним.
Я ждал, я ждал черт знает сколько. Внутри знал, что все нормально. Надо только дождаться. Но когда он-таки появился – трезвый, целый, здоровый, просто вместо 18.00 в 1.45… я сказал привет. Он рассказал, что уснул в электричке, и все такое… шел пешком через весь город… «Вот прочему я чуял, что идет, лишь не понимал – откуда так долго?»
Убил бы! Руки дрожали. «Я знал, что он цел и жив!» Но…
- Арто, мне бы водки сейчас стакан…
Интроверт я.
Вот так вот я поплатился за то, что я – это он. А он – это я. Я тоже так поступаю. Так хлебни же своего дерьма, Ветер!! Потому и молчу. Нет у меня морального права его упрекать. Да в пизду это все. Убейте же меня, ну хоть кто-нибудь…
Арто записывал альбом, памяти сестры. А в перерывах мы извращались. Я рисовал карандашами разные мерзкие картинки, оправдываясь, будто это наброски для обложки. Но чувствовал, что это полная туфта. И вообще все туфта, что я делаю. Я не музыкант – и мне совершенно ни к чему привязаться рядом с ним. И не желаю делить с ним его горе, мне это слишком. Хрясь – и карандаш сломан. Руки дрожат. Изнываю, извожусь от невысказанного чувства – как же мы далеки на самом деле! Мне плохо с тобой, и если б не проклятая, до дыр заебаная любовь… из зеркала смотрят на меня несчастные запавшие глаза. Любовь – это рабство, границы, клетка! Ебаная необходимость заботиться и советоваться. Унижение! Брось меня, пожалуйста, ведь сам я не могу! Как бы сказать тебе, что я уже и не хочу тебя… так как раньше, в начале. Угар прошел! Довольно… ах, что же мне мешает уйти? Просто не уверен, что не захочу вернуться! Выбил ты стул из-под ног повешенного…

ххх

Сухие губы резали воздух.
- Где, блядь, эта Жахни? – раздраженно шипел я. Ужасно устал, у меня болела сутулая спина. Мы провели целый день на улице, тусуясь на Дне города.
- Дерьмо, блядь! – поддакивал Арто. – Вот ты сколько раз у неё был? – повернулся он ко мне. Я поднял голову к небу. Стремительно темнело.
- Раз пять или семь!
Арто взял меня за руку. Глухая змея злобного раздражения зашипела во мне. Хоть в принципе район отдаленный, безлюдно и некому на нас смотреть.
- Во-во, и я примерно столько же, а найти не можем, че за хуйня? – вздохнул он.
- Да вот хуй знает! – я заоглядывался по сторонам мозги всмятку – вообще ничего не узнаю вокруг! То ли мы реально не туда забрели, и мудачила-водитель в маршрутке зачем-то коварно наебал нас и высадил не там. То ли мы оба допились и докурились, наглухо отъехав крышей. Но мы бродим уже часа три, ночь вокруг, стертые ноги отваливаются, желудок сводит от голода, болят вены от тяжело пульсирующей в шрамах на руках крови. Мы не спали две ночи – колобродили. И вот, жахни по-идее ждет нас на вписку, а у нас разряжены телефоны!
Пиздец…
- Скажите пожалуйста, а трам-пам-пам – мы правильно идем? - уже привычно оттарабаниваю я.
- О-о, да это совсем не туда, это вам надо назад вернуться и тым-пырым-пым, налево! – уже стандартно отвечает нам десятый спрошенный!
- Еб твою мать… - выдыхает сквозь зубы Арто. Я только киваю, не оставляя надежд на уютный кров. Хуй! – а не кров мне. Все повторяется. Я разражаюсь смехом - изнутри распирает – злым и колючим. Арто подпрыгивает на месте и орет в ночь:
- А-а, пиздец! Ну мы седне вообще выйдем-то, нет?!
На просьбу позвонить получаем словесной пизды. Да и само-собой, кто вдруг даст двум длинным волосатым дебилам ночью мобилу?.. «Только не я!» - ответит на этот простой вопрос кто угодно. Вы бы дали? Вот и я о том же! Волочим ноги дальше. По прежнему нихрена вокруг не узнаю. Идем в никуда. Пиздос расцветает буйными Читать далее...

Мне не нужны его страдания. Я просто оделся, допил водку, выкинул сердце собакам, из окна спальни Арто, выходящее во двор. Вылил ведро воды, обмыв балкон, прихватил скальпель, чтоб бросить в мусорку по дороге, развернулся и ушел. Стрельнув у покойницы сигарету. Не хочу, не буду помогать Арто справляться с его мукой. Возможно, он сойдет с ума, когда увидит труп своей любимой сестры. Возможно, ему будет нужна помощь. Но меня не окажется рядом. А если он ебнется. То сам все постигнет. Как это больно, как скручивает живот, и завязывает узлом сосуды в мозгу, как плющит по кровати боль и тошнота, и озноб, и ломит суставы… и уже не скажет, что я больше выебываюсь, чем на самом деле псих. А мне похуй.

- Ты знал, ТЫ ЗНАААЛ!!!! – орал он, и бил руками в стену, брызгая кровью, и трясясь всем телом. Злоба и горе разрывали его на моих глазах, а я молчал. – Как ты мог, мразь, гнусная мразь оставить её одну, вообще отпустить её на балкон, о господи, как ты мог?
- Если она такая уж сумасшедшая, так почему не легла в больницу, - прищурившись, спросил я.
- Да ты че!! – резко приблизился любимый ко мне, и с такой ненавистью и злобой заглянул мне в глаза, что я едва не отшатнулся. Но удержался. Мне похуй.
- Ты просто мразь, Ветер, запомни это раз и навсегда, мразь убогая тварь, нет, ты ещё ниже, ты бросил её, ты дал ей умереть.
- Ей некуда было жить, она осуществила запредельную мечту… - начал было я, но он размахнулся и ударил меня по лицу, так, что из разбитой губы потекла кровь. Я тронул языком – зуб шатался. Открыл рот, и двумя пальцами аккуратно вынул нижний зуб.
- На! – протянул ему, он брезгливо дернулся.
- Меня от тебя тошнит, гадина, - сплюнул милый мне под ноги.
- Как хочешь, - пожал я плечами, положил зуб в карман, и развернувшись, пошел прочь. Меня мелко трясло изнутри…
Ушел не оглядываясь (наверное, надо было сесть в троллик и уехать, но стоял в стороне за остановкой, и смотрел, как он уходит. Все дальше, и не оглядывается!) нащупал зуб в кармане и хмыкнул – отдам маме, пусть оправит в серебро, а потом отправлю ему, на память о «любви», а мне больше от него ничего не надо. Отбрыкаюсь, и тогда уж расскажу маме эту историю – вместе посмеемся, что за бред? Мама, мама…

Потом - сильно потом, скукожившись и иссушив себе нутро стыдной болью, три раза кидал ему сообщения. «Привет! Как ты?… прости меня, я осознал, что не надо было… давай поговорим?»
Ответа не было. Я хватался за телефон каждые две минуты, чтоб посмотреть, не пропустил ли случайно смсочку. Пустота. Пустота в телефоне, пустота в душе.
«Я понимаю, что не достоин прощения, но все же – давай встретимся и поговорим, если ты захочешь расстаться – это справедливо, но скажи хотя бы об этом!»
Руки дрожали, я ходил туда-сюда, глядя в спящий телефон, и поминутно вздрагивая от напряженного ожидания. Боже-боже, я уже наказан, неужели мало, ну ответь же ты мне!
«Арто, я прошу тебя… » - написал я и стер. Потом написал снова, отправил, и не в силах выносить эту муку, швырнул телефон на кровать, так торопливо, насколько только мог, зашнуровал гады, и выскочил из квартиры. Бродил везде, где можно было случайно его встретить… боялся, так боялся… все надеялся. Иссох весь изнутри. Бил руки о стены. Рвал душу… со всей дури мчался домой – вдруг там смс от него??
Но он не отвечал…
- Да и пошел ты в пизду!! – зло прошипел я длинным гудкам в трубке. Лег зубами к стенке, и затих. Зашла мама… спросила, не надо ли чего. Попросил снотворного. Она принесла, я выпил. Попросил ещё. Она отказала. Я кивнул. она ушла, я вытащил из под матраса ещё пару табов. Сжевал, проглотил – чуть не вырвало, ну и мерзость. Но надо. Спать, блядь!! – заорал я своему организму.
- Ганечка, к тебе девушка! – аккуратно потрясла за плечо мама. Как угадала – я тока пару секунд как вынырнул из мутного омута тяжелого сна. И дошло – какая нахуй девушка? надо мной нарисовалась наглая рожа Жахни.
- Фу, блядь, а я думал, реально девушка, - проворчал я, садясь на постели.
- Спасибочки вам, мистер! – окрысилась она. Мама вздохнула и тихо вышла.
- Это че, как анекдот – где дама? – пихнула она меня в бок, садясь рядом. Че вот так всегда – и никто не придет проведать, хоть ты скока дома валяйся, друзья, мать их, одна тока эта тупая шлюха!
- Че, выходит, тока ты мне и друг… - сказал я, развязно кладя Жахни руку на ляжку. И внутренне вздрогнул, подумав о нем. Где?..
- Ну, наверно, - пожала она плечами. – Без тебя бухать как-то не то, не побарагозишь толком, отстой какой-то, - вздохнула она. – Пойдешь сегодня?
- Прям щас, - кивнул я.
- Пошли! – радостно вскочила она. Боец аморального фронта, всегда-то в бой готова! А мне бы его увидеть… больно до спазмов в горле!
В парке Якутова уже орали песни некие челы… и Арто. Ноги подкосились. Я подошел как ни в чем не бывало. Он излишне громко засмеялся. Ах, ты сука! Я сделал вид, что мне похуй. Так и ходили вокруг, лишь сказав просто – здравствуй, и все. Ааааа, хотелось мне орать. Он спросил, нет ли у кого воды. Я сказал, что у меня деньги есть. И мы пошли за водой. Читать далее...

…все лицо мое в сперме, и на грудь стекает. Пиздец, и откуда её так много! У меня же столько не бывает, блядь, почему тогда у него ее столько?
Я стою на коленях перед ним, в ошейнике. Он не хотел, но я настаивал. В какую грязь бы я до сих пор не упал, мне, уроду, все мало, мало!! Блядь, блядь, зубы сжимаю так, что вот-вот хрустнут и сломаются. Презираю себя, и тошнит от него. Закрыл глаза, и смотреть на него не могу… хотел испытать границы своего терпения, и чувствую – перегнул, не надо было затевать эту игру, сознание мутит гнев, и злоба – блядь, да отойди же уже от меня, я прибью тебя, ну неужели не ощущаешь? Уйди, уйди, ублюдок, тварь, неужто ты поверил, что я способен быть твоим рабом!
Он склонился надо мной, и протянул руку – я поднял глаза, и что-то увидел он в них, такое, что аж отшатнулся, лицо его дрогнуло, а я вскочил тогда, сорвал ошейник, и отшвырнув вон, вытирая лицо ладонями, ушел в ванную. Я не закрывал дверь, пусть он слышит, как с омерзением отмываю я изгаженную кожу свою… долго мылся, так долго как только мог, все прислушиваясь, где он, и очень боялся, трус, что униженный и наказанный за свое доверие ко мне Арто придет за мной. Тогда я заору на него, прогоню вон, и даже может быть побью. Руки сами сжимаются так, что ногти впились! Но он не шел… я постоял в темноте, утерся полотенцем, и на цыпочках, тихонько прошел в комнату. Арто там не было, но я легко понял, что он на балконе, и осторожно выглянул туда… на подоконнике дымила полускуренная сигарета, а сам Арто, полуголый и жалкий, вздрагивая острыми плечами, тихонечко рыдал уткнувшись в сложенные на перилах руки… я непроизвольно протянул руку, жалея его, но тут же отдернул. Он сам виноват. Не нужно было со мной связываться…
- Я же обещал уничтожить тебя… малыш! – беззвучно прошептал я одними губами. И вышел, задернув штору у него за спиной.

А среди ночи я сидел и глядя на спящего него, плакал. Тихо и безудержно горько. Все нутро мне заливали слезы, море отчаяния топило сердце… горько, горько, глотать трудно, сцепив пальцы на коленях, корчась – я любил его, и держался как каменный, чтоб не вздрогнуть, не разбудить… пьяный малыш, мразь моя божественная, не догадывался ничуть, что я подыхаю, как собака возле него, и вою беззвучно, и тону… нет спасения – я люблю. Парня. И это навсегда. Плен, ад, позорный огонь.
- Я люблю тебя! – прошептал я так тихо, как только мог, протягивая дрожащие пальцы. И вдруг все кости вынули – тело ослабло, обессиленное дрожью и напряжением. Судорожный вздох скрытой истерики вырвался из груди, заболело сердце, и я тихонько лег рядом с ним.

…очнулся от звонка в дверь. Нет, кто-то стучал, ломился. Побрел уныло и зло, в одних трусах, опухший и мятый, представляя, а если артовая мамаша вернулась? Ну и в пизду её, хехе, сука драная. Я спал-то часа два, наверное, мне все равно сейчас. Распахнул дверь резко, и замер – девка. Будто ледяным ветром обдало – девка? Какая девка? Зачем? Глаза мрачные, смертью тянет. Вроде где-то я её видел. Даже не девка а скорее молодая женщина.
- Можно, я войду? – голос хриплый и низкий, точно из могилы.
- Войди… - я растерялся немного. Она скоро умрет. Это ясно как звездная ночь. Вошла, разулась, бросила куртку в угол, прямо на грязные ботинки на огромных каблуках.
Прошла на кухню. «Не надо, наверное, в чужую квартиру кого попало пускать!»
- А Арто где? - спросила, мрачно шаря по столу, нашла сигарету, закурила, сплюнула в раковину, попила воды из-под крана.
- Нету, - спокойно ответил я, складывая руки на груди. Памяти у меня нет, а то я б точно вспомнил, кто это. Но я её точно знаю.
- Че так смотришь, Ветер? – усмехнулась она. – Дай лучше водки!
- У меня нету, - пожал я плечами.
- Да все у тебя есть, ты ж с Арто живешь, знаешь, что там, в мамином шкафу в лифчиках всяких початая всегда лежит!
- Нет! – офигел я. – Первый раз слышу!
- Ха, ну неужели! – издевательски всплеснула она руками.
- Давай, покажу! – и прищурившись, схватила меня за запястье, больно так сжав, потащила в спальню Артовой мамаши. Я не сопротивлялся – интересно было, что будет дальше.
- Вот, смотри! – разворошив, ловко вытянула она бутылку прозрачной, вместе с намотавшимся на горлышко крошечным лифчиком.
- О, лифтон как у меня, - развеселившись, помахала девка им. Свинтила крышку, и смачно отхлебнув, не поморщилась.
- Будешь? – радушно протянула мне, и сморщила нос, как маленький ребенок. Страшный ребенок, мрачный ребенок. Тут только я заметил черные тени под её темными глазами.
- Давай, - согласно кивнул я, протягивая руку. Отпил немного, гадость полувыдохшаяся.
- Ну пошли, чтоль, покурим!
- Пошли, - и двинулся за ней в сторону кухни, она неловко вильнула худым бедром, ударилась, шумно вздохнула, сжала кулаки, и пошла дальше, на кухню. Сели, закурили. И мне в общем-то было уже неинтересно, кто она такая.
- Короче, я пришла сюда покончить с собой, - сквозь зубы сказала она вдруг, я аж дымом поперхнулся и закашлялся.
- Круто! – кивнул, придя в себя.
- Вот, смотри! – и она грохнула на стол Читать далее...

Я очень люблю, когда губы Арто обкусаны, отчего они припухают и алеют на его бледном анемичном лице. Это очень красиво, и он любит, когда я его кусаю. А я буквально не могу себе в этом отказать. Мало того, что это очень приятно – кусаться в порыве страсти, так ещё и потом любоваться на его пухлый рот в следах моих зубов. Я будто помечаю Арто, как свою собственность. Я не был ревнив никогда, в жизни ни разу не ощутил не единого укола и считал все эти инсинуации влюбленных просто гадостью и ерундой, полагая, что вообще никакой любви просто не существует. А одна лишь похоть, и то ненадолго – а если надолго, то тут уже действуют разные странные законы – общие интересы, дети (не дай бог), и прочий кавардак бытия, повязавшись которым людям просто лень или лишняя морока расставаться. В общем, максимум, что являет собой любовь земная – это привычка, привязанность. Но… в последнее время я жестоко замечаю за собой совершенно новое и страшно неудобное состояние – я ревную. Иначе как ещё это может называться? Я не желаю, не хочу и даже не могу делиться своим ни с кем! Мне неприятно, что Арто общается с кем-то ещё помимо меня, будь это даже его драг-диллер. А уж девки и вовсе исключены! Найдя в его аське (каюсь, рылся в его контакт-листе, пока тот ходил за пойлом) какие-то женские ники, я сжался болезненным и гадким чувством – как, ты ещё с кем-то контактируешь? Но я не хочу тебя делить. Ах, ты просто общаешься с ними? Что значит, общаешься?… тут я с ужасом обнаружил, что говорю (пусть и мысленно, не вслух, не дай бог) как девка! Мелочная придирчивость, поджимание губ, требование видеть в мире вместо всего сущего одного лишь меня – не это ли бабские замашки? О черт… Но я не знаю, что делать. Я ревную. Я желаю, я хочу – я приказываю в конце концов, чтоб ты, Арто, был только моим! Моим и ни чьим больше! Ни с Жахни, ни с однокурсниками, ни со случайными прохожими – вообще ни с кем, ты понял меня, ни с кем!! – не буду я делить тебя. Или я убью тебя.

- Ну, я дома! – пишу снова в аську Эрот.
- Ура-ураJ - отвечает она. – Дык кагдила-то?
- Да вот, гуляли с Арто, а ты че, так и не вылазила из компа до сих пор?
- Неа. Не вылазила, я всю ночь материалы фотосессии отсматриваю, че хорошо, а че отстой.
- Разве у тебя могут быть отстойные фотки, детка?
- Ну, я же тоже человек… типа
- А я типа не очень
- Как Арто, как че?
- В смысле? Вот мама заподозрила про нас
- Что вы вместе?
- Ну да… спросила вчера, что типа за х-ня, вы не того?
- Хм…
- А отчего бы тебе реально деффку не завести?
- Какую ещё деффку? Я его люблю
- А…
- Вот тебе и а. Любовь, Эрот, такая штука… это не выбирают. Это просто есть. И жить без этого не возможно, что бы раньше не говорил, как бы не гнал – я ошибался. Он нужен мне. Я представить не мог, что такое вообще возможно. Но вот – и я попался…
- Где ты нахватался такого пафосаJ я пацталом ваще, ну и траблы…
- Ах, тебе смешно! Ебаная ты сука, - написал я и отключился.

Она прислала мне смс-ку, которую я прочитал лежа в кровати: «Ну прости… я дура». Я усмехнулся, давно не обижаясь ни на кого на свете – только для собственного удовольствия. «Не за что. просто я думал, у меня есть друг. Я ошибался». И выключил телефон тоже. Пора спать. Меня ждет мир сладкого ужаса и отвратительных прелестей – мои сны…

Так и вышло. Мне приснилась Сашка. Какого вообще… я её вспомнил?? Я и не думал о ней давным-давно. А вот поди ж ты… моей жизнью все так же правят женщины. И похоть.
…Она скакала на монгольской лошади, голая, маленькие груди вздрагивали в такт, она терлась о спину животного, и прикрыв глаза, кусала губы, сдерживая оргазм – я отлично это знаю, я не раз это видел, когда шарил в ней пальцами за углом на улице, где нельзя стонать, - и вцеплялась в гриву лошади, как бывало мне в волосы… я проснулся в липкой лужице.
Арто ведь тоже баба, хоть и не признается. Но у него женская душа, женское мышление. И сам он женщина, да еще и такая, каких мало.
- Приезжай, ты мне нужен! – сказал он в трубку деловым тоном, но так неосторожно судорожно вздохнул при этом… что я бросил все, и помчался.

- Привет… малыш, - сказал он, в дверях, зябко ежась. Я весь сжался – че это он? Что-то не так. Назвать меня вслух малыш… обычно он сдержан, и говорит ласковости только на ухо и в моменты… ну, понятно.
- У меня мать уехала, а мне плохо, вот… - и он неловко обнял меня, уткнувшись в душу. Я погладил его по лопаткам, и сглотнул вязкую слюну в приступе голода. Сам не знал, как дико соскучился за каких-то… сколько прошло? Не помню. Поднял его лицо, и поцеловал в холодные губы. Он едва заметно задрожал. Сразу накрыло – удушить. Но в такие моменты мне начинает казаться, что я могу провести с ним всю жизнь. Тем более, что жить мне немного, так что не трудно будет!
- Значит, будем ночевать? – спросил я, непринужденно. Он кивнул.
- Да, там водка есть, извини, что дешевая и есть нечего… плохо мне что-то, мать ниче не купила, а мне идти худо…
- Похуй, забей, - раздраженно отмахнулся я, стесняясь своего влечения. На шее его стучат сосуды. Губы его Читать далее...

- Превед, кагдилаJ - пишет мне в аську Эрот.
- Детка, что за пошлый тон? – пишу я в ответ, и рисую смайлик с огромными «возмущенными» глазами.
- Ну, Ветроний в своем репертуаре!
- Сама как? – пишу я, желая поскорее завершить разговор – мне вот-вот должен звонить Арто.
- Я начала препода по вокалу посещать, теперь каааак запоюУУУУ!!!
- УУУУ запоешьJ - пишу я, и тут мне мама стучит в дверь:
- Ганя, тебя Артур к телефону!
- Ага, иду, мам! – отвечаю я, и кидаю Эроту:
- Я пшел, давай попозже выползай кароче

Поговорив с любимым, счастливый вышел на кухню, обнял маму, возившуюся у плиты, она вся как-то сжалась… меня подрезало изнутри – что?? Опять не так всё?
- Что мам, все нормально у тебя? – и поспешно сев за стол, принялся ковырять какую-то булку.
- Да, сынок, - ответила она. Блин, сроду сынок не называла. Все «сЫнка» или «сЫночка». Че за херня…
- Чай будем, мам? – спросил я как можно беспечней.
- Ну да, конечно, и если кушать хочешь, бери, я худеть буду, нельзя после шести кушать.
- Шести булок? – тупо пошутил я, и криво усмехнулся.
- Да нет, рюмок, - рассмеялась она, и поставила на стол… баттл вермута. – Давай по маленькой, за удачу, мне сегодня заказ очень крупный принесли! - и подмигнула мне, так озорно, родная моя. Самый близкий человек! Я вскочил и обнял её.
- Ой, мамуль, как круто!
- Да, глядишь, на море наконец с тобой поедем, позагораем! – вздохнула она. – Как в детстве, помнишь? Иль нет, ты маленький был ещё…
Я покачал головой, конечно не помню. Тогда с нами ещё папа был и бабушка. Совсем малой.
- Ну, давай, хоть тебе и мне нельзя, но мы по чуть-чуть, ниче нам не сделается, - подняла стакан мама. Я улыбнулся ей, и мы чокнувшись, выпили. Я давно не ел, и сладкий вермут потек благостной волной, сразу в голову… за первой вторая, я расслабился, весело болтая с мамой ни о чем, и вдруг, она вздохнула, и… говорит осторожно – а вы с Артуром не того… не голубые? Меня от этих слов всего сжало изнутри. Я сделал огромные глаза, и самым естественным тоном ответил – что ты, мама? Как вообще можно было подумать!! Деланно хмыкнул, пожал плечами, показывая – мне все равно, и подобное предположение настолько глупо, что и реагировать на него как-то особо нет смысла.
- Ну ты даешь, ма! – небрежно бросил через плечо.
Нельзя, чтобы она знала. Поспешил уйти, не дай бог, заметит по лицу, что права. Но закрывая за собой дверь, услышал тяжелый вздох. Знает. Черт!! Какой кошмар… я встал за дверью, прислонившись спиной к косяку, закрыл глаза. А на что я рассчитывал? Увы, как ни кошмарно, мать всегда знает все. Аж волосы дыбом – это же чистый ужас, пиздец просто! Оттого и хочется вернуться в квартиру, упасть в ноги и целовать – о, мама! Ты и таким меня любишь, даже все зная! Но откуда у такой святой женщины такой сын? За что ей столько боли и позора? И сцепив пальцы, и сжав зубы – идешь все дальше, не в силах извиниться – все равно это вслух не скажешь, за что извиняешься! Нет. Может быть, потом…

Что-то знакомое… памяти у меня нет совсем, ведь с кем-то я уже играл? Вот черт, кругом то и дело дежа-вю, и чей-то отчетливый голос с прокуренной хрипотцой произносит:
- А давай поиграем в словарь извращенца!

- Совсем не помню, как провел детство… за что я лежал в диспансере. Загадка для меня, неразрешимая. Но наверное так лучше – витаю иногда какие-то обрывки и огрызки кошмаров прошлого. Да такие, что не хочу вспоминать, даже из интереса. Единственное, что отчетливо впечаталось – это прекрасный красный цвет… я очень хотел красного цвета. Все было некрасиво кроме него. А почему?..
- Русский ты потому что, - неуклюже пошутил Арто.
- Ерунда и чушь, ты же знаешь! – раздражился я. Вот блядь ведь какая! – Знаешь же, что никакой не русский я, а поляк в основном и литовец с немцем пополам!
- Ну что ты сразу злишься, - раздражился он в ответ.
- Да пошел ты, зачем меня все время доставать тупыми высказываниями!
- А я что, всегда высказываюсь тупо? И больше никак? – вызверился он. Смотри-ка ты – я аж присвистнул, уставившись на него огромными глазами – малыш умеет психовать? Шикарно! Надо бы его довести как следует, ему очень идет эта злость, с расширенными зрачками и гневными крыльями ноздрей. И изломанная бровь – однако!..

Но я становлюсь бессилен, и ничего не могу, лишь вяло отмахнуться. Накрыла гадостная волна ощущения собственной беспомощной никчемности. Опустошает и заставляет чувствовать себя бездарным тупым ничтожеством его даровитость. Ведь он же еще и изобретательно танцует… и поет отлично, слух абсолютный, в 6 уже флейту держал. А я в 6 в дурке лежал… вот и всех достижений. Чем тут гордиться? Ревную его к творчеству. Я-то ни к чему не пригоден. Малыш тащит меня, убеждая, что из меня получится музыкант… но я-то знаю, что из меня получится хуй собачий. И лишь извращения – мой верный козырь против его великих талантов.

- Танатофилия, а нет, лучше тентакли!
- А это что?
- Ты хентай смотришь? – я вздохнул терпеливо. Придется снова объяснять.
- Ну, - кивнул он.
- Ну и вот, это такая хрень, щупальца короче. Но мне он не очень, если честно… кроме самого факта изнасилования.
- Аааа, а лесбиянки как называются?
- Юри, - снова поясняю я.
А сам думаю – да, далеко по времени назад, в пятнадцать – хотя, выходит не так-то давно, но кажется… так вот, была у меня игра с самим собой. Я тогда еще был тотально одинок – и не было у меня удобных подружек, всяких интересных знакомств, и тому подобного. Я скрупулезно выписал в тетрадку по алгебре (где зачеркнул все формулы, и перевернув, вписал совсем другие упражнения для себя). На уроках, куда я еще захаживал, я задумчиво глядел в эту тетрадь, и пока другие школяры списывали с доски всякую цифровую муть, я всячески прикидывал планы по воплощению извращений в алфавитном порядке. Одноклассники думали как решить задачи, и я тоже. Но свои. Я сам себя обязал попробовать все доступные перверсии. Даже те, которые не привлекают. Вроде зоофилии. Но как-то не сложилось у меня с ней. Совсем она мне никак. И педофилия тоже неактуальна - сам еще дитеныш был… а сейчас уже неинтересно. Я нашел себя в садомазохизме… труп?.. о, да… бывало… почти не считается? Ну… тогда нет. Но до сих пор очень хочется, гложет любопытство – а как это? Начал я конечно, как водится с А – анальный секс. Довольно простая вещь… но в то время трудновато было найти девицу даже для простого секса – я многим нравился, но отпугивал своей замкнутостью, и мрачностью. Однако ж, интернет здорово выручил меня… бондаж… усмешка сама наползает на лицо – как вспомню свои тренировки, на своей же правой руке… пыхтел и возился по два часа! Схемы все эти непонятные… толковую схему трудно найти. Но наловчился довольно прилично – как не крутись, не выкрутишься. Вот только проверить никак не удается… И все же, я домин, я так считаю. Безжалостный правда, и игнорирующий правила… но власть – власть! О, даже от одного этого слова в животе скручивается и вспыхивает горячий ком… обожаю власть!
Да, а на букву В…
Где Арто? – вдруг будто сильно пихнули в бок. Я поднял голову и осмотрелся по сторонам – нет! Куда ушел?..
- Арто! – позвал я, вскакивая. Холодом обдало – только что был здесь!
- Да, что? – вошел он, руки на груди, встревоженный взгляд.
- Уф, я что-то… - смущенно выдохнул я.
Оказывается, снова так глубоко ушел в себя, что напугал Арто, и он предпочел тихонько выйти.
Мягко подошел, сел рядом. Как он беззвучно умеет ходить! Это я неуклюж с моими коцанными суставами, а он…
Взял за руку.
- А давай с тобой попробуем воплотить все это?
- Что? – офигело посмотрел на него я. – Словарь?
- Ну… да! ведь для чего и нужен любимый человек, разве не для того, чтоб сбывались мечты?
- А тебе разве все это интересно? – осторожно посмотрел на него я.
- Ну, тебе же интересно, я знаю, - горячо закивал он: - Значит, мне тоже! Я очень хочу попробовать… ну… - тут он залился румянцем, так хорошо видном на его бледном готском лице.
- Хм… чтож, когда приступим? – взял быка за рога я.
- Сейчас! – запальчиво выкрикнул он.
- Что, тебе Читать далее...

Лежу и брежу в темноте, перебирая в голове жирных червей навязчивых детских фантазий – хочу пулевое ранение в плечо… ощутить адскую боль, говорят это будто очень сильный ожог, и потом наверняка такая въедливая, неутолимая тянущая жгучая боль… а рана заживает очень медленно, и вся рука отнимается, и половина бока, и в сердце отдает дергающими импульсами муки. И гноится, и кровищи ужас сколько… куда как страшней, чем перерезанные вены! Ух, я бы испытал это! Готов даже заплатить, чтоб мне прострелили плечо! Но кто бы оказал такую услугу? Кому платить?.. я не знаю. И продолжаю страдать безудержным бредом – хочу пулевое ранение… а потом, когда оно затянулось наконец, закрыл бы его татухой. Мне и так придется однажды покрыть все руки ниже локтей тату, чтоб скрыть позорные детские шрамы – унижение слабостью.
Да! Ещё… Хочу вырвать любимому прекрасные глаза… и дать ему в руки, чтоб ощутил какие теплые и липкие… аж скорчился на постели. Зажимая одеяло коленями и рот рукой, чтоб не закричать непроизвольно на всю квартиру! Стон все же вырвался и просочился сквозь сжатые зубы, сквозь укушенные пальцы… глухой и болезненный, и спазм горло стянул – не сглотнуть, слюни текут. Ах, едва не оргазм – вырвать глаза… хлюпает кровь, течет по лицу… прекрасному нежному лицу! Я едва не кончаю, сознание мутится – и дать ему в руки, теплые и липкие его глаза… а-ах… сжимаю колени все сильней… шипение само вырывается сквозь сведенные зубы, от почти нестерпимой боли – пережал себе хуй, корчусь, узлом завязываюсь, возбуждение…
- Глаза, - шепчу одними губами, и вижу Арто, у школьной доски, с кружевной лентой на шее, милый и аккуратный он пишет кровью – «гла-за», а я протягиваю руку и пальцами в воздухе вывожу «гла-а-а-за»… Он кивает и улыбается. Пишет «Вермишель», и достав из учительского стола кастрюлю, мешает в ней руками жирных склизлых червей.
О, как же полезно было научиться еще в школе неслышно, без единого вздоха кончать… сидя за последней партой. И даже трогать себя не надо… я умею одними лишь мыслями доводить себя.
Мама тихонько открыла дверь, и заглянула, а я истекал спермой и слезами (умея к тому же плакать так же бесшумно, чтоб нянька не позвала доктора с больным шприцем…), а мама стояла и смотрела вздыхая, а я даже не дрогнул, в оргазме.

- Ой, ребят, пошли вы нахуй, а? – совершенно добродушно бросаю я им. Они смотрят на меня как на идиота, два гребаных интеллектуала – обсуждают переписку Энгельса с чертом, как же! А тут я – желающий лишь дыма лишний раз вне круга глотнуть, да утех неправедных с дружком под одеялом…
- Ну а отчего же под одеялом-то сразу? – выдыхнул я дым вслух. Эти двое посмотрели на меня совсем уж странно.
- Какого одеяла? – спросила Жах, пытаясь отобрать у меня мундштук, но конечно, безуспешно – даже в таком состоянии травяного расслабления, я остаюсь парнем, а значит сильнее любой женщины.
- И это совершенное ИМХО, друзья мои, и вам нечего мне возразить, не выходя за пределы разумного!
- Или формальной логики, если ты это имел в виду! – с важным видом кивает Арто. Жахни переводит офигелый взгляд с одного на другого, но через затяжку глаза её приобретают осмысленность и интеллект.
- Но товарищи, объясните мне тогда квинтэссенцию самопознания в теории хаоса!
- А это, милая барышня, лежит за пределами вышесказанного, - поворачивается к ней Арто, разводя руками.
- И соответственно, грамотно взвесив все вышеприведенные позиции, получаем – путем нестандартного решения, по упрощенной однако формуле! – что нам крайне необходимо элементарно… выпить! – и ловко извлекаю из-под стола баллон пива.
- О, незаслуженно забытый сосуд мира и любви! – вопит Арто, а Жахни аплодирует…
А я быстро отвернувшись, подавляю готовый вырваться шумный вздох – о, Жанна, ответь же мне! Я жду-жду-жду твоего слова о нашем клипе… ну пожалуйста, поторопись!..

ххх

Жду, жду… что скажет она – богиня моя? Пока ничего… у нее наверняка времени нет, а может на гастролях сейчас. Ох, поскорее бы знать, как ей – понравилось, нет? Лишь ждать и листать свежие страницы ее сайта!
«Стоит вам завести женщину – не обязательно любимую и очень близкую, а хоть бы даже просто подругу! – и вот вам, пожалуйста, уже по всему дому её лифчики, забытые помады, длинные волосы на вашей расческе, ваши новые бритвы нагло поюзаны, и гандоны за кроватью. Даже если это вовсе и не ваша девушка, а ваш лучший друг в юбке, гандоны все равно будут – она притащит своего бой-френда в два часа ночи и пьяным вдрызг голосом мило попросится переночевать» - пишет Жанна, и совершенно верно. Жахни – она самая такая. Хоть я и ебал её некоторое время назад, но теперь в этом отношении полный нейтралитет. Нет, она может, конечно, погреть ладони у меня в штанах на самой-самой грани, или среди ночи тянется целоваться, и я не отказываю, но она единственная, кто знает про нас с Арто... Иногда я немного жалуюсь ей на него, и она вопит – ну вот, теперь-то я согласен, что все мужики сволочи! Я смеюсь и соглашаюсь. Очаровательная мразь, околдовал он меня чтоли? Покоя не дают его ласковые глазки… лишь полутень полумысли о нем – и сердце изнутри так толкает, что едва не спотыкаюсь!..
Что делать мне, мечусь, как загнанный больной зверь, и стыдно мне, и больно, и боюсь… и жить не могу без него.
Я знаю, это долго не продлится. Но… стараюсь протянуть как можно дольше!

Вот сидим с Арто, пялимся на звезды, с крыши.
Я че-то сказал, он ответил:
- А…
- Бэ, - фыркнул я.
- Вэ, бля, - дернул он плечом. Его раздражает эта шняга с алфавитом.
- Аборт, Бля, Водка, - захихикал я. – Словарь аморала!
- О, точняк! – завопил мой эмоциональный малыш, и взмахнул руками так, что чуть не свалился вниз, я едва успел его подхватить, в голове пронеслись тошнотворные картинки – он летит вниз, безумные глаза. Жалкий вскрик, я не успел, я внизу, держу разбитую голову, очи гаснут, кровь и блевня, последние бессильные слезы и вой… но встряхнулся, Арто уже сочинял «Словарь аморала», намереваясь вывесить его в инете для смеха:
- Гандоны, дурь!
- Ебля, - вставил я, усмехнувшись.
- Ёбаный! – продолжил он, такой счастливый, будто летать научился… милый, любовь моя. Я положил руку ему на плечо. Не решаясь на большее.
- Жратва!
А про себя вздохнул - жаль, что ты не упал...
- Заебательско! – сказал он, а я ненавязчиво подтолкнул его. Он вскрикнул, и я снова подхватил его… не могу. Живи пока.

Еле разлепил глаза во второй половине дня. Все тело и разум затекли, но когда я вспомнил прошедшую в творческом запое ночь, радостно улыбнулся. О, сейчас же встану и отправлю Жанне клипец!
Арто мирно сопел рядом, замотавшись в одеяло с головой, и я любовно погладил его по спине – не смотря на головную боль (да впрочем я к ней привык, перманентной зудящей муке), я был в самом благодушном расположении духа. Вскочил на ноги, врубил комп, и тихонько напевая про себя песенки «Стекол», полез в инет. Он не включался… сука, выдавал какие-то системные ошибки, бесил меня, какими-то техническими неполадками. Вот блядь! Я понял только, что сейчас мне никак не попасть в мейл, хрена мне, а не отправить Жанне клип!! Ужасно разозлился и расстроился, возненавидел все на свете сразу – как так, мать твою об угол, что за хуйня, откуда вообще какие-то препоны, когда мне срочно нужно!!
Блядь, блядь!! Я вскочил, зло ругаясь про себя, и принялся одеваться – сука, бесит непослушное тело и шум в ушах, надо срочно выйти на воздух, прогуляться, чтобы не сорваться на бедных моих Арто и Жахни.

Вышел из подъезда, и встал глядя в небо – а куда идти-то собственно? Но, не суть-то важно. Двинулся куда ноги понесли.
Отчего-то принесли меня длинные ходули – не поверите! – в библиотеку. Я здесь бывал частенько, когда еще хаживал в школу. Убегал с уроков, и торчал здесь, почитывая журнальчики, фантазируя о своем без окриков учителей, и чертил в тетрадках всякие гадости.
А библиотекарша та же самая, надо же! Хотя, куда она денется, больно она кому нужна на другой работе!
Чтож, раз пришел… - взял книжку, огляделся и присел за стол у окна.
Хорошая книжка, интересная. Мой врач, Лисицкий написал. И про меня там тоже есть. Он как раз научную работу проводил. Когда я царапал стены его владений, мокрый от боли в суставах – побочный эффект инъекций.
И вот он – результат, в моих руках. Знакомая фамилия попалась на глаза, когда девчонка сдавала книгу эту. Явно будущий психиатр, с хищным взглядом и тонкими руками. Эдакий малолетний паучок…
«За фасадом капризного поведения у детей и подростков зачастую скрывается нервно-психическое расстройство – болезнь.
Вот симптомы невротических состояний, при которых нужна помощь врача-психотерапевта.
1. Неуверенность, робость, обидчивость в сочетании с головными болями, учащенным сердцебиением, болями в животе.
2. Тревога, дневные и ночные страхи. Например, второклассник боится остаться дома один до возвращения родителей с работы (какое там, доктор, второклассник, я до сих пор боюсь.)
3. Вялость и апатичность в сочетании с мечтательностью и фантазиями. (оу, йес!)
4. Агрессивность – нанесение физического или психического вреда другому человеку (бабушке, дедушке или младшим братьям и сестрам), или самому себе (за неимением бабушек-дедушек-сестер – себе, доктор, себе!) (головой бьется о дверь, наносит себе раны)… (так точно, сэр!)
5. Отвлекаемость внимания, непоседливость, шумливость на уроках
6. Избегание общения со сверстниками, замкнутость (да блядь, с кем там общаться-то? Сучата одни)
7. Энурез, заикание, гримасничание, шмыгание носом, подергивание руками (качание на стуле, запирание в ванной, да! – а излишне ранние и частые мастурбации не считать? Или об этом не знают ни врачи не родители? Хм…)
8. «Трудное» поведение: прогулы, лень, лживость, грубость, драки… (о, да! Пожалуй, слишком много. Лживость? Смотря что вы так называете, доктор!)
Указанные нервно-психические расстройства «бытовым воспитание» не исправишь. Без лечения у психотерапевта появляются новые, более сложные симптомы, пагубно влияя на здоровье и судьбу человека» Вот ведь пиздец какой! А я и не догадался бы без него… ну, похоже, здесь справится только паталогоанатом. «Робот ада, робот ада, синтетический паталогоанатом!» - напевая в полголоса, понес я сдавать эту сраную муть. Убого как-то… Библиотекарша тока хмыкнула.

Вернулся домой – там вкусно пахло яичницей и спиртом.
- Вы чего это, - начал было я, входя в кухню, но резко подпрыгнул на месте с громким вскриком – наступил в холодную лужу. Блядь, терпеть этого не могу, в носке наступать на мокрое!!
- Что за нахуй, а? – возопил я, быстро снимая носок.
- Да это вот мы тут, водки открыли, а Арто… - виновато пожала плечами Жахни, с ложкой в руке.
- Черт, блядь, ну как так? – зло посмотрел я на Арто – тот сидел с несчастным видом за столом.
- Ну так вот, бывает! – пропищал он.
- Ну так че стоишь, вытирай! – заорал я на Жах.
- А че это я! – возмутилась она, но я уже взял ложку и сел за стол:
- Да забей, ладно, само высохнет, вы майонез купили, или только водку? – пока мама не видит, всегда ем майонез, который очень люблю, а мама запрещает, мол, вредно. Но мне ж все равно на и без того рваное здоровье, так что: - Ай, маладцы, давайте скорее жрать!
- Ну вот и сразу бы так, а то орать! – примирительно сказала Жахни и села рядом, а Арто облегченно вздохнул.
- Ну а как же, мне же надо себя хозяином в доме почувствовать, а вы тут водку разливаете! Кстати, за что пьем-то?
- Да мы тут без тебя – Читать далее...

В ответ я научил его диким фантазиям, и придал его творчеству грязных красок.
Я придумал этот наш кошмарный и скандальный клип. Трахни помогла осуществить. Мерзкая девчонка! Я ревновал.
Но клип того стоил. Он вышел таким, каким виделся мне. А самое главное, что если бы на моем месте была девушка… Арто сначала даже намекал, а не взять ли сюда саму Трахни, а я буду снимать… ну уж нет! Меня взбесила сама мысль заменить меня на кого-то, тем более девицу!
- Ведь все дело в то именно, - орал я размахивая руками и расхаживая взад-вперед перед ними, - что на месте девушки – пусть кошмарной, но вполне ожидаемой, я! Понимаете, я, парень! Плюс к кошмарности сюжета и видеоряда, – тут я остановился, и торжественно, как актер на бенефисе, приложил руку к груди: - Я! Вот в чем фишка-то главная! Это придаст гадости и гадостности, понимаете? Они же все, все – я подскочил к окну, распахнул его, указал на город – все они!! Все буквально, ненавидят нас! Так чего же вы лыбитесь, пусть они захлебнутся! – я плюнул со всей возможной злостью и презрением в окно.
- Ну… - осторожно переглянулись Арто и Жах.
- Но это же и в самом деле очень круто! – воскликнул Арто, и подскочив ко мне, поцеловал. Жахни зааплодировала, и тоже встала:
- Тогда не будем ждать, ты Артур, езжай за камерой, а мы с Ветром пока на рынок, за антуражем!
- Че, прям щас? – вскрикнул возбужденно Арто.
- А когда? – развела руками подруга.
- О, ребята, я вас люблю! – завопил я, и помчался в коридор, выполнять задуманное.
- Короче, так! – деловито натягивала куртку Жах, пока я завязывал длинные ботинки: - Чулки я тебе свои дам – ты ведь будешь в чулках?
- Да, обязательно! – кивнул я. Хоть эта мысль немного и смутила меня, но я никогда не показываю смущения, тем более друзьям! Вот, и наверное надо будет такую тему…
- Подожди, я перебью, а лак такой облупленный можно будет сделать, или это специально заранее надо?
- Лак? Ну, нет, накрасишь, высушишь минут за десять, потом зубами покоцать, и нормальный драный маникюр будет! – совершенно серьезно ответила подружка.
- А, нам ещё вина купить надо будет, у тебя денег сколько? – поглядел я на неё.
- Эм… ну щас, снимем с карты, мне мама должна была подкинуть на днях, проживу, для дела-то не жалко!

На рынок мы попали к закрытию, и искомое нам отдали совсем дешево – свежее сердце, все в запекшейся крови. И здоровый кусок коровьего легкого. Ерунда, копейки какие-то, а счастье и возбуждение неземные! Ох, как щас забабашим-с!!
- Слушай, у меня пудры бледной нету! – остановилась Жах. Чтож, зашли, купили. Продавщицы странно посматривали, как мы вместе выбираем, особенно как я – парень, пристально разглядываю на свет оттенок.
- Вот этот пойдет! – кивнул уверенно, протягивая деньги.
- Все ништяк, погнали!

Когда мы вернулись в квартиру, Арто был уже там – сидел на окне подъезда и ждал нас.
Оказалось, моя умница принес бутылку водки. А у нас уже денег не осталось на неё, и я запереживал, как же мне без алкоголя перевоплощаться в труп девицы.

Грим и антураж мы готовили даже дольше, чем сами съемки. Приняли по полстакана «святой воды», запили кока-колой. Сразу полегчало. Тиски привычной головной боли отпустили, как всегда при поступлении алкоголя в прохимиченную кровь.
А Жахни уже доставала свои чулки… и рвала их, посчитав недостаточно дырявыми. Арто разворачивал белую рубашку и пиджачок, разложил на полу и потоптавшись ботинками, стал размазывать грязь. Ему ради искусства ничего вообще не жалко.
… когда Жахни отпустила меня, и разрешила поглядеть в зеркало, я подошел к нему, низко опустив голову, страшась взглянуть… Арто-то вон какой красавчик – рожа грязная, синяки под запавшими глазами, бледный, рубашка порвана на груди, горло перемотано грязным бинтом с подозрительными пятнами… босой и такой милый… мертвый, как есть.
- Ну что же ты, смотри скорей! – он подошел и встал рядом, сложив руки на груди. Я наконец-таки поднял голову… и ахнул! Это же то, о чем я мечтал! Образ, возникший в моей больной голове, воплотился в реальность столь удачно, и что лучшего и ожидать было трудно! Длинное блядское бархатное платье Арто, столь любимое нами при ролевых играх болтается на мне, как тряпка на швабре, впалые щеки и грязные руки, под глазами глубокие тени, потекшая краска, рот в размазанной помаде, а волосы – мои прекрасные длинные волосы – кокетливо подколоты за левое ухо голубой заколочкой. Я поднял руку и осмотрел ногти – ободранный лак, приподнял юбку и повертелся, осматривая дырки чулок на худых острых коленках.
- Я милашка! – сладко ухмыльнулся я себе, и послал поцелуй.
- Да-а, то, что надо! – кивнула Жахни с гордостью.
- Чудо мое загробное! – нежно поглядел на меня Арто.

Под утро мы сидели на полу, наспех умытые и страшно уставшие, но сгорающие от нетерпения – скорей видеть целиком, что получилось! Ах, боль в усталой спине и похмельные удары крови в болезненной голове – стоят того, что творится на мониторе!

Перед нами развернулся романтический ужин двух ужасающих созданий – он и «она». Мертвые, все в трупных Читать далее...

«Все бы было иначе когда бы можно было совсем не дышать…»

Ведь Арто музыкант. До мозга костей. Этого у него не отнять! Это его лучшая часть.
И это именно он научил меня играть на басу. Мечтал, что так всегда вместе и будем, что это свяжет нас ещё крепче, и будем в одной группе. А я не хотел. Только ради него.
- Сердце к сердцу, - его слова. От которых я почувствовал себя самопроданным в рабство… тихо задохнулся и промолчал.

Мы сидели на полу, в его квартире. Он давал мне урок. Я быстро схватываю, я талантливый! Это тоже он сказал. А ему – как не поверить?
Вообще-то, ему долго пришлось уговаривать. Сначала я не соглашался, не чуя в себе таланта. «А ты послушай!» - вопил он, и наигрывал что-нибудь на флейте – его родном инструменте. Я слушал, цинично косясь – хотел его задеть, он горячился, вскакивал, орал запальчиво – ты слушай, слушай же! Я слушал, уже более внимательно – боясь обидеть. И вслушивался, и начинал слышать. Для Арто ведь играть – как дышать! Он может сыграть что угодно, практически. Недели две, наверное, он терзал меня требованиями, умолениями и бесконечной музыкой – никогда я не слушал столько музыки! После чего он принес басуху, скромно так, и ничего не говоря поставил в угол моей комнаты. Тихо и мило улыбнулся, пожал плечами, хотел что-то сказать – но я скучал, и схватив его за плечи, как в дурацком кино, поцеловал. Мы долго целовались, облизываясь и сплетая пальцы, а когда разомкнулись, меня вдруг ожгло стыдом, прям не знаю, с чего, но хоть сквозь землю провались, в самый Ад! Однако, и там перед чертями… блин, я не знал, куда деваться, и страшно испугался к тому же, что он заметит мой стыд – это после всего-то? Ещё хуже!
Так вот, чтобы спрятаться, я схватил гитару, и дико заинтересовавшись сразу и вдруг, спросил, охрипнув и излишне громко:
- Так что ты там предлагал, давай уже, учи!
- Ну вот, наконец-то, ура! – завопил он, живо усаживаясь на кровать, и хлопая рядом с собой:
- Давай, пока я не передумал!
- Ах, ты ещё и передумаешь?! – возмутился я. – Сам так просил…
- Да ну что ты опять, хватит, садись, раз решил! – разозленно взмахнул он рукой. Я сел, не зная, как и держать-то её, проклятую эту вещь.
Я вздохнул поглубже, и сосредоточился полностью на том, что он мне говорит.
- Держишь вот так, и пальцы сюда, а кисть расслабь, чтоб свободно ходила, не будь как деревянный! Я буду играть на флейте, а ты повторяй звук!
Только мы разыгрались, и уже начало что-то получаться, как вдруг… вошла его мать, и встала в дверях:
- Здравствуйте, мальчики, а что это вы тут делаете?
- Мам… - пискнул Арто растерянно. Мы оба так сжались, и лица у нас наверняка были такие, будто нас поймали за чем-то совсем уж нехорошим. Хотя мы просто сидели посреди комнаты на полу, я с басухой, Арто с флейтой, склонившись голова к голове… но мы же не целовались, так откуда такая паника? Я едва нашел в себе силы поздороваться:
- Добрый день, Инга Николаевна!
- Может вы чаю хотите? – спросила она.
- Да нет… мам, мы лучше пойдем ко мне! – поднялся Арто, я за ним, и мы спешно ретировались в его спальню. Хотя, это показалось мне ещё более неприличным, в нашей ситуации. Закрыв за собой дверь, Арто повернулся ко мне и с облегчением перевел дух:
- Вот стерва старая! – зло бросил он.
- Ну да… - я не нашел ничего лучше для ответа.
- Принесло же! – нервничал Арто.
- Да ладно, че уж, она же ничего не знает? – тронул его за рукав я. На большее как-то не решился – будто она может зайти и «запалить»…
- Не знает, конечно, ты че? – с ужасом посмотрел на меня Арто. – Ещё бы она знала… пизда такая.
- Ну не надо про мать уж… - поморщился я. И так гадко. Сидим тут, забившись, как нашкодившие дети, и трясемся. А вдруг кто узнает? Ч-черт.
- Ненавижу это! – вскрикнул Арто громким шепотом.
- И я, - кивнул я грустно. – А сделать ничего не могу…
- М-да, ситуация… блядь, блядь, у меня заныли руки, как всегда от нервов, и зубы. Я не смогу с ним быть, если даже от матери и то приходится ныкаться. Суки, блядь, верните мне меня!.. «Не уходи Арто, замучай меня до смерти, малыш!» - так и хочется сказать. Абсурд.
- Пошли отсюда, - потянул его за рукав. Яду мне, яду.

Мы сидели в ванне, полной грязной воды и мыльной пены, лицом к лицу, в женских платьях, целовались и курили, как две жуткие красотки, с размазанной косметикой. Он кокетливо щерился, думая, наверное, что улыбается, и что ему очень идет. Я хихикал и ломался. Если бы я мог соображать. Наверняка, убежал бы подальше от позора, но я не мог соображать практически ничего. Я мог лишь позволить себя трахнуть. Я даже хотел этого. Но он наверняка ждал от меня того же самого, и никто не хотел брать инициативы на себя. Потому просто плескались, делая некие полунамеки, вскользь. Вроде «давай ты», «нет ты»... идиотизм. Милый, очаровательный идиотизм.
… я проснулся внезапно от сырости и липкого, ужасающего холода. Я весь дрожал, и когда поднял руку, она хлюпнула. О, черт – я в ужасе попытался вскочить – и понял, что все ещё в ванне, полной ледяной воды. Платье влипло в тело, и больно врезается лямочки в набухшую кожу. Арто дремлет напротив меня, свесив голову, и из уголков его губ стекает слюна. На воде плавают кружочки пены от неё.
- Сукаблядьнахуй, - тихо сказал я в одно слово. Меня всего трясло и ломало. Что же здесь произошло? Не помню. Хочу домой. Хочу горячего вина, или хотя бы водки, и под толстое одеяло. Надо отсюда выбираться.
- Арто… - прошептал я, пытаясь встать, и не находя в себе сил на это: - Артюша, плиз… - я протянул негнущуюся руку, и как деревяшкой, похлопал по лицу любовника. Ох, дурдом! Он не реагировал.
- Слышь, ты! – грубо пихнул я его в плечо, начиная злиться. Мне нужно срочно встать и перебраться под оделяло, а он мне не помогает!
- А? – он резко распахнул глаза – ужас и мутное непонимание застыли в них. – Ты чего?
- Ничего, блядь, - сказал я злобно, барахтаясь. У меня все не получалось встать, и я почти бесился. – ну помоги мне встать-то, бля, че зыришь? – проорал я возмущенно.
- А че ты орешь-то? – растерянно заморгал он.
- Да блядь ниче! – окрысился я снова, и оперся о его плечи, не спрашивая. – Держи меня.
- Ну давай, - примирительно сказал он. Я встал наконец, хлипко покачиваясь вылез, едва не пизданувшись о сушилку для полотенец головой. Отряхнулся, взял полотенце, принялся коряво вытираться, и тут только посмотрел на Арто. Он смотрел на меня с нежной и виноватой улыбкой, и злость моя мгновенно улетучилась. Все же этот мальчишка имеет на меня такое умиротворяющее действие, как ни один транквилизатор.
- Ну ладно, все, проехали, не сердись, – сказал я, похлопывая его по плечу и отворачиваясь – не могу на него смотреть, чувствую себя виноватым.
- Слуш, ну а мне-то помоги встать, - жалобно проскулил он.
- Да, точно! – пробормотал я, и протянул руки к нему. Все так же не глядя – стыдно. И чего я наорал на него? Вот дерьмо… как же холодно!
Потом мы сохли в постели, замотавшись с головой, и прямо там, в домике из двух толстых ватных одеял, в духоте пили виски, за которым голенький Арто мужественно сбегал на совсем уж ледяную кухню. О которой мне и подумать страшно! Он жался ко мне как девчонка, а я все старался не пролить на простыню алкоголь. Нежный, весь в пупырышках Арто пытался целовать меня, а я отбрыкивался, мол, виски прольем… а он вдруг сказал – ну все, теперь можно, проливать-то нечего! И голос у него был совсем пьяный. Я удивился – как, уже все чтоль? Перевернул бутылку себе в рот, и лишь две жгучие капли упали мне на язык.
- А, ну тогда все, можно! - сказал я, и мой голос тоже был совершенно пьяный. Вот те раз, а я не чувствую ничего такого… в смысле пьяным себя.
- Если только… - начал было я, но Арто нашел мои губы, слюна его смешалась с моей, и звон бутылки, упавшей на пол, отозвался гулкими ударами в сердце…
Переживая – все ещё никак не свыкнусь с любовью! Пока он спал, я дико накурился, обычных сигарет, две пачки сразу, одна с ментолом… Лежу тихонечко и подыхаю, проклиная мерзкий табак…
А он подошел и аккуратно лег рядом. Я шепчу:
- Я щас сдохну, Арто…
А он говорит:
- Давай в названия групп поиграем!
- Мне плохо…
- Ну вот, заодно и развеешься!
Он не обнимал меня, просто аккуратно лежал рядом, за моей скрюченной спиной. Знал, что трогать меня сейчас нельзя, не вынесу!
И я начал:
- Раммштайн…
- Неспящий Пиздец
- Цепеш
- Шмели
- Икра
- Акустика секса
- АУ
- Ульи
- И?.. ну… - я, кажется, действительно, здорово отвлекся! Мне куда легче, только вот на И ничего не помню…
- Сказать за тебя? – лукаво спрашивает Арто.
- Не надо… ну… Ирокез!
- Точно! – хвалит он, и продолжает: - Зимовье зверей!
- Ну, это твоя стихия, музыка… - смущенно говорю я: - что там было последнее?
- И краткая, - хихикает он.
- Че хихикаешь, Йорш!
- Ах ты, че он знает! – деланно удивляется он.
- А ты думал, я чурбан? – деланно обижаясь я.
- Легче тебе? – заботливо спрашивает он.
- Нет такой группы, ворчу я. – На Ш давай!
- Ну, Шипр, ёпт! – небрежно бросает он.
- Рвань, - усмехаюсь я. Это уже интересно!
- Мягкий знак, - лукавит он.
- Такой группы нет, – спокойно отвечаю я.
- Нет, есть!
- Нету, давай говори, или я выиграл!
- Наутилус
- Сучий лесок
- Крематорий….
И так далее, до бесконечности… очнулся я Читать далее...