А Жахни умерла.
Вот так взяла и умерла. Нас бог пожалел, что не попали тогда в её квартиру… ведь она была уже в морге… пока мы гуляли два дня, она как раз… о, черт!

…мы с Арто были на похоронах. У нас отношения стали будто расхолаживаться, стало казаться, что мы уже надоедаем друг другу… мужское непостоянство брало свое. Но она – девочка моя, милая, чудесная моя сучка, она нас познакомила, она же снова и помирила.
Мы встретились у ворот кладбища, не сговариваясь. Идти к ней домой, толпиться среди заплаканных родственников не хотелось. Арто стоял у ворот, опустив голову, один, никого ещё не было. Я подошел, и тихо взял его за руку. Он даже головы не поднял, лишь пальцы дрогнули в моей ладони.
- Арто, это что же получается? – я с ужасом посмотрел на него. – Это ведь как раз, мы с не поговорили, о вписке, и она в тот же день…
- Точно! – он уставился на меня расширенными глазами и прикрыв рот ладошкой. Тяжело покачал головой, на глаза навернулись слезы, и вздохнув, отвернулся, закусил губу, и неуверенно взял меня за руку.
Мы стояли так, не знаю сколько. Время потеряло счет, нам было безразлично. Мы ждали. Чтоб увидеть её мертвой, и убедиться, что это не чушь и не шутка… наконец, у ворот остановился старый вонючий ПАЗ, мрачная старуха вывалилась из него, и начала раздавать указания мужикам, как вынести гроб. Затем под руки вывели мать, и – о, господи… Эрот. Какой-то длинный мужик предложил ей руку, она отклонила, и сошла сама. Увидев нас, сверкнула темными глазами, и губы беззвучно прошептали «привет». Они все вошли в ворота, неся гроб, рыдая и всхлипывая, а мы стояли, и я чувствовал себя законченным идиотом, не зная, что делать и с какой стороны присоединиться к ним. Спохватившись, потянул за руку Арто, он твердо пошел за мной, глядя прямо перед собой. Но руки моё не отпустил, наоборот, вцепился ещё крепче. Но так ни разу ещё не взглянул на меня, отчего возникло чувство неуверенности, а точно мы в мире с ним, и не уйдет ли он так же сухо, когда это все закончится… мне стало стыдно думать о себе, ведь для Жахни вообще все закончилось. Ей больше не с кем ругаться и мириться. А я-то все могу исправить. Да, все можно исправить, только пока жив. Умри – и нет тебя. И не достать, и не сказать, что любишь или не любишь. И не ссориться, и не мириться, и вообще НИЧЕГО. Я тайком взглянул на свои шрамы выступающие частично из-под манжет черной рубашки, и ужаснулся, и устыдился как никогда – реально, я мог быть давно же там. Я, который каждый гребаный раз реально стремится умереть, все ещё здесь, а Жахни, которая никогда и не думала умирать, не смотря на сложность своей маленькой блядской жизни, она – там… странно. Но и подленькое облегчение – я все же здесь. И у меня есть жизнь, и все возможности все ломать исправлять бесконечно, каждую минуту, и невероятное количество часов жизни на благо и зло, на солнце и ночь, на пустоту и действо – много-много часов, ели отныне я буду поумней… но я не знаю, буду ли. Накрыло липким неосознанным страхом, будто внезапно в паутину лицом вляпался и одновременно подул сквозняк по голым мокрым ногам. Я зябко поежился, и тряхнув головой решил – хватит о себе, надо сосредоточиться на том, чтоб как следует с другом попрощаться.
Мы все так же держались за руки у её гроба. Я смотрел на её почерневшие веки, запавшие щеки, накрашенные губы, и мне было жутко холодно. Я едва сдерживался, чтобы не дрожать крупно, как собака на помойке. Жахни была почти нереально мертва. Настолько мертва, что с ума можно сойти! Хотя, мне не страшно, уже сумасшедший, подумал я – и усмешка против воли скривила губы. Я смотрел на её трупик, в белом платье, по обычаю несостоявшихся невест, будто выдаваемых замуж за господина Смерть – и думал – неверно, ведь в белом девиц хоронили, потому что их не касался мужчина. А это очень постройневшее от смерти тело (ха-ха - Худейте с Доктором Смерть) принимало такие ласки, и стольких… а скольких? Мне въелась, и никак не желала уходить похабная мыслишка – а трусики-то на неё надели? Или нет? Чтобы она и там продолжала свое лучшее дело, став небесной сучкой, шлюхой от бога? И не воспользовался ли её телом в морге санитар-извращенец? Сознание угодливо шепнуло – читал когда-то, еще дитя, любознательное до запрещенных книжек, некий рассказ, не помню вот к сожалению какой, сейчас б очень кстати перечитать – а хотя, я и так его отлично помню – как некий доктор выследил урода, который в предпоследнем приюте мертвых пользовал покойниц. Этот прозорливый врач вшил одной бездыханной красавице через шрамик от аппендицита во влагалище лезвия… так и нашли мерзавца, истошно орущего и хватающегося за все вокруг, в интерьере адской оргии сатанистов – комната была буквально вся залита кровью… ш-шикар-р-но!! Я восхищался умом и находчивостью доктора, и сладко вздрагивал, воображая все моменты и самой операции по вшиванию лезвий в мертвую пизду, и тем, как этот чел всунул ей, а там!… в лоскуты! А-ху-еть! Чудесно… помню, я все вздрагивал и облизывал губы, под глубоким впечатлением. О, сейчас я бы вшил Жахни лезвий, да-а…
Но! Еб мать твою, уже поздно. А я – скотина, стою и над гробом фантазирую. Позорище неуемное. И сам себя оправдываю исподволь, что Жахни «тело», она просто тело, и вроде как ничего не изменилось – она и живая была для меня телом, и лишь в немногие случаи – душой. Ведь душа её была легка и слаба, наверняка потому и покинула тело так легко, слабая. Она была как животное, трахуча, и я бы даже сейчас не отказался бы… что-то крупно дронуло, обдав горячечной волной мое существо - я поднял голову, Арто рыдал не скрываясь. Острое чувство жалости удушило меня – о, господи! Что я несу! Жахни – мертва. А я… Черт. Господи. Нет. А я… я будто очнулся. Её нет больше. «Она упала вверх, она взлетела вниз»... Нет, к чертям поэзию, Жахни просто больше нет. Я слишком нереально думал о её смерти. Я не поверил. А теперь слезы Арто будто смыли пелену с души – я вижу, очень четко – вот Эрот в строгом черном платье в пол, очень ей идет, лицо густо заревано и запудрено. Надо же, не забыла пудриться! Она некрасива в слезах. Я, оказывается, никогда не видел её в слезах. Единственная моя знакомая, которая ни разу при мне не плакала. Вообще, Эрот была какой-то слишком обыденной… что-то в ней не так для похорон. Я смотрел-смотрел, и понял – она все в том же черном готическом прикиде, что обычно. То есть, траур, да, но ничего отличного от повседневности. Будто она всегда была в трауре. Будто знала… Но не надевать же готу белое для контраста мира с горем.
Вдруг как пулей прошибло висок – и в мозгу взорвалась мысль – а я ведь пьяный хотел её, когда она уже была мертва! Я хотел мертвую Жах, не зная еще об этом! Пиздец какой, как страшно – мертвую хотел… когда она уже лежала может быть на полу, может быть в постели в своей, а может и в морге уже. Я же ничего вообще не знаю, даже как она умерла! Что это с ней вообще вдруг такое, а? Что за хуйня – казалось бы, какая разница, ведь я не знал о ее смерти, когда грезился ее горячим (а тогда наверняка уже холодным и плотно сжатым – или наоборот разинутым со стекающей запекшейся слюной?) – ртом, на лавочке, где мы спали никакие с Арто! Но я все равно устрашился, до боли и ледяного отчаяния – черт возьми, да как же так, неужто я действительно хотел ее, уже мертвую, не зная об этом. Что-то необъяснимое, невыразимо-непростительное было мне в этом… я запаниковал, не зная куда девать себя!
Чтобы отвлечься, поднял глаза и лихорадочно огляделся - вот мать – её держат под руки, очень осунувшаяся, бледная, будто и правда любила свою младшую дочь… какой-то суетливый хрен рядом с ней, видимо, тот самый, с которым наша Жах пила ореховую водку в ресторане. Вот суровый аристократичный чел в черном стильном сюртучке, отлично выглядит, сразу видно – садомазохист, пасет Эрот. Папаша. Сучара, ну где же ты был, когда бедная маленькая девочка бедовала здесь одна! Где же были вы все! Все!! – хотелось мне дико орать, но я молчал, хотя ничто не мешало это сделать. «Интроверт, блин» - как Жанна. О, Жанне надо непременно сообщить, что её верной фанатки не стало. Может быть самой верной. Сердце дрогнуло – Жанна… и горе пронзило до самых кончиков и корней, я аж вытянулся, сжав больно пальцы Арто. Я заплакал. Ебаный балаган, а где же все те, кто ебал её? Или похуй, что они сейчас частично уйдут, в могилу, в землю, что умерев она несет на тот свет ту часть их, которую они отдали ей, а после брезгливо вытерлись салфеткой. Я-то знаю – не важно, откуда – что так оно и есть, и все, с кем ты ебался однажды носят от тебя в себе что-то, несмываемое и ты от них. А поскольку ты беременен смертью всю жизнь, то однажды вот так же разродишься на тот свет, и склеится твое новое тело из частиц тех, кого ты ебал… всё это сказали мне сейчас её, Жахни безмятежные губы. И оттого так рыдает Арто, и оттого так корчусь я – не хотим в могилу, не единой частичкой себя, да поздно. Она не придет, и не улыбнется – мол, все хорошо, ещё рано. Сучка, так спи спокойно. Спи со всеми, с кем хочешь, и там, я отпускаю тебя. Будь счастлива, моя милая, моя маленькая сучка…
Спасибо Жахни, я стал бояться. Очень бояться.
Арто думал о том же самом, он стал каким-то испуганным, будто увидел демона и не может забыть. Он сказал мне, что это, наверное, здорово – умереть, и став там маленьким ребенком, носиться по аду, качаясь на чертовых качелях, и лепить куколок вуду из огненной лавы… и гонять палкой местных церберов, и забираться на колени Астароту и Вельзевулу, прося - дедушка, расскажи сказку! – добавлял я, и мы горько смеялись.
А ведь Арто и слова не сказал, что всего за месяц для него это - вторая смерть! – пронзила мысль, и я заледенел, с паническим ужасом глядя на него. Бедный, бедный!.. я не умею жалеть.

Потом сидели с Эрот, рыдали все вместе, и она сквозь слезы и водку – любимый напиток Жах, рассказывала, что настояла едва не через истерику, чтоб на сестренку надели её любимые белые чулки. Какие-то левые родственники возмущались, но она послала их на хуй.
Нажрались, и в тумане угара, продолжая рыдать, страшно опухшая от слез Эрот, приставала к нам обоим одновременно. Мы вяло протестовали – не знаю, отчего Арто, а я просто был не в себе, очень пьян, очень накурен и убит. Сквозь муть и гарь, я смотрел как Эрот слюнявит Арто уши и безвольные губы, а он пытается её отодвинуть от себя, и бормочет уговаривающе, чтоб она его не трогала, ему нехорошо – и надеялся, что он правда её не хочет, и мне не надо ревновать… опять эта низость – меня едва не вырвало от самого себя, что я думаю про такие вещи, когда мы поминаем Жахни.
Но – черт ты собачий, я до сих пор не знаю, переспали ли мы тогда, но проснувшись, Эрот лежала между нами, полуголая и обнимала одной рукой меня, а ноги сложив на Арто. Мне было нехорошо от этого, и я не стал спрашивать ни о чем. Лучше думать, что нет, а то вдруг – да.
Потом ещё ходили на могилу, там курили её любимый гашиш, лили водку в землю, плакали снова, причитая – пей, солнышко наше блядское, мы тебя не забудем!..