1

После долгого отсутсвия в родном городе, на третьей неделе, уже успев встретится со всеми родственниками и друзьями, когда после всех «ахов и охов», вы наконец догадались - то что прокручивалось в вашей голове за время ваших странствий, в общем-то никому не понятно и не интерестно. Что за это время вы прожили разные жизни и не только в разных странах и местах, а и в самом ходе времени. Вы уже из другого времени и пространства, уже как турист вы начинаете знакомиться с этим старо-новым для вас миром.
С удовольствием вытянув ноги, я уселся на скамейку возле Пассажа, наблюдая за проходящими мимо людьми, рассматривая как они сейчас выглядят, во что одеты, прислушиваясь к обрывкам фраз. Даже трудно передать как приятно ловить и совершенно свободно понимать именно эти обрывки, домысливая не услышанное. Я находился в состоянии ожидания не известно чего, знакомого лица, взгляда, а может и просто ничего. Город, в котором прожита почти вся жизнь не стал чужим, он остался близким, но малознакомым, как родной человек с которым ты расстался много лет тому. На скамейку подсаживались разные люди : типичный провинциальный командировочный с пирожками в руке, пожилая дама, не старушка, а именно дама, в поношенной, но пристижном в былые времена пальто. На скамейку подсели двое не молодых мужчин. В первый момент они не вызвали у меня особого интереса, но в тоже время появилось какое-то ощущение не то старого знакомства, не то старого забытого знания. Порывшись безрезультатно в памяти я переключился на другие мысли и перестал обращать внимание на соседей.
Ну, надо же! Прямо на меня из шестидеятых годов выкатился Шарик. Он почти не изменился за пролетевшие тридцать пять лет. Есть люди без возраста и он был явно ярчайший представитель этого племени. В неизменном черном костюме, белой рубашке и галстуке. Черный расстегнутый плащ также являлся безсменным атрибутом его одежды. Причем, этот набор почти не менялся с изменением сезона, разве что зимой добавлялось кашне, а летом изчезал плащ. Даже мелко кучерящиеся черные волосы лишь слегка поседели.
Шарик – Алик был старшим братом одного из друзей моей юнности - Швили. Он принадлежал к другому поколению, довоенному, конца тридцатых годов. В нашей молодости вся жизнь родителей и вообще старших делилась на две части « до войны и после войны». Так вот Алик был «до войны», а мы все рожденные в огромном колличестве с 46го по 50й – это то что «после». К моменту нашего близкого знакомства, Алик уже закончил Политехнический институт и трудился в каком-то НИИ. Но все это имело второстепенное значение. Цель жизни Алика был – Праздник. А праздников в то время было много. Праздновалось всё и Октябрьская революция и отъезд в командировку, Пасха и получение водительских прав. Но особенно дни Рождения. Сторона «новорожденного» готовила стол, обязательными составляющими, которого были венигрет -плавно перешедший, в последующие годы, в «салат оливье», холодец, селедочка под луком, порезанные колбаска и бужанина, а так же почему-то жареная рыба с вареной картошкой. Остальные «изыски» зависили от состоятельности и изобретательности семьи поздравляемого. Гости же приносили с собой «выпиваемое», так же не отступая от нехитрого расчета. Одна бутылка водки на «мальчика» и одна вина на «девочку». Несмотря на значительную разницу в возрасте, как только мы подросли до «праздничного» уровня, а точнее до девятого класса, Алик сразу же влился и в нашу компанию. Он появлялся всегда перед третьей рюмкой
или хотите назовите это тостом, так как перед её употреблением обычно что-то провозглашалось. И тут с неизменной улыбкой «вкатывался» Аличек. Его метод передвижения никто не мог назвать ходьбой, скорее это была иллюстрация к «движению качение». Повидимому это и послужило основанием для его клички «Шарик», так как ничего более шарообразного в нем не наблюдалось. Не смотря на небольшой рост, у него была хорошая мускулистая и довольно стройная фигура. После седьмой, восьмой рюмки, когда праздник начинал переходить в пьяно-завершительную стадию, Аличек так же плавно выкатывался изо стола и тихо изчезал перебираясь в другую празднующую компанию. И надо отметить, что таких компаний у него было много. Алика везде любили, он был каким то удивительно безобидно-радостным человеком. За всю жизнь он ни разу не был женат, хотя женщины у него были постоянно, но как только во взаимоотноше-ниях пропадал «праздник», с ним вместе уходил и Алик.
Радостно улыбаясь Шарик «прокатился» мимо меня и затормозив около моих соседей вручил им принесенное пиво. Открыв свою бутылку, он пристроился на свободное место рядом со мной. После того как первые жадные глотки были успешно осуществлены, я окликнул его. Обернувшись с неизменной улыбкой, Алик некоторое время соображал кто перед ним и наконец неуверенно спросил – «Гуря?». Да, это был Я – Гуря. Мы перебросились обязательными «а как, а кто, где» и на этом наша беседа тихо завяла, да и его приятели уже поднялись и дви-нулись вдоль по улице, Шарику пришлось их догонять.
И тут я все вспомнил! Эти двое сидевшие со мной рядом были живой легендой Крещатика – Чапаев и Аркаша.
Был конец октября, этого фантастического 1991 года. Советский Союз еще был, и в тот день вряд ли нашелся бы человек, который предсказал, что он доживает последние недели. Но уже прогремело, и как-то весело и пьяно развалилось ГКЧП, за ним безмолвно и уныло ушла в небытие Коммунистическая партия. За голову стащили с постамента Дзержинского, а само всесильное КГБ находилось в состоянии комы. Газеты озверели от новостей и свободы. Это было больше чем свобода – воля. Испарились указующие, контролирующие, проверяющие... Огромная нейтральная полоса размером в одну шестую земной поверхности.
В этот день ко мне в институт приехал гл.инженер головного Московского института. Наши отношения с Олегом Георгиевичем были скорее дружеские, чем служебные. Часто, попадая в Москву, я оказывался вечером не в гостинице, а у него дома, где и оставался ночевать, застревая в безконечных спорах о происходящем. Часа в три дня, попозже, что бы уже не возвращаться, мы поехали обедать, предполагая там же плавно перейти к ужину. За время его частых приездов в Киев у нас выработался определенный ритуал и место, а именно ресторан «Курени». Примелькавшись «девушкам» официнткам, младшая из троих была в лучшем случае моего возраста, а две другие приближались к возрасту Лукъянова - шестьдесят, мы у них даже получили клички «усы» и «барин».
Там было очень спокойно, особенно зимой и осенью. Не многие знали, что в это время в нем работает застекленная большая веранда. Мой водитель любил эти наши поседелки, так доставив нас к ресторану обычно имел часов пять свободн-го времени для «грачевания». Приезжая за нами к восьми вечера, только развозил тела по местам ночевки. Гулянка обычно не имела дальнейшего продолжения, как это случалось нередко с другими командировочными.
В этот раз на веранде уже сидело, за сдвинутыми в углу столами, человек десять и с конца стола мне улыбался Шарик. Вся сидевшая за столами компания
была мне то же наглядно известна. Это была «основная» компания Алика, его однокласники. Сейчас им было уже хорошо за пятьдесят.
Мы расположились за столиком в противоположном углу. Больше в зале никого не было, да и вообще там было не более десяти столов.
Олег Георгиевич не только выглядел, но и в душе был типичный русский барин. Высокого роста, грузноват, с палкой в руке, широкое большое лицо с окладистой седой бородой и седые, зачесанные назад волосы. Он любил есть. Выпить он тоже любил, но впервую очередь есть. Вначале заказывалось рыбное асорти, за которым обдумывалось следующее блюдо. В действительности обдумывать было особо нечего, так как меню состояло всего из пяти блюд: отбивные, эскалоп, свинное рагу в горшочках, цыплята «табака» и вареники с мясом. И мы оба прекрасно знали, что сдесь изумительно готовят цыплят, давая по половине большой сочной курицы. Ближе к вечеру добавлялись вареники. Расправившись с рыбным набором и тремя, четырьмя рюмками водки мы обрели то добродушное состояние, когда вечер уже начался, но основное еще впереди. Было как то удивительно уютно. За полуоткрытыми тюлевыми шторами пролетали снежинки, садясь на еще не опавшие желтые и красно-коричневые листья деревьев, на стоящую рядом ель. А дальше в снежном тумане просматривался спуск к Днепру. Самого Днепра видно не было, но кусочек Матвеевского залива и Труханов остров сливались вдали со свинцовым небом. Такие дни бывают в Киеве в конце октября. Вдруг резко холодает и деревъя еще не сбросившие листву покрываются снегом, а через несколько дней снег тает и остаются одни черные стволы. Начинается долгий ноябрь.
За празднующим столом наступил уже момент разделения и брожения. Воспользовавшись этим, я подошел к Аличеку.
-Что празднуем?-
-А, привет Гуря, десять тысяч.-
-Чего десять тысяч, что кто-то выиграл?-
-Да нет, Чапаев выполнил десять тысяч женщин. Аркаша поставил ящик коньяка, ну а мы сбросились и решили отметить.-
Действительно около сидевшего на праздничном месте Чапаева, увенчаного театральным позолоченным лавровым венком, стоял не початый ещё ящик с коньяком перевязанный красной лентой.
-Слушай, да скажи ты толком, какие десять тысяч женщин.-
-А, ты что ничего не знаеш о споре?-
-Вроде, что-то слышал.-
Я и в правду что-то слышал, очень давно, от Швили. В начале шестидесятых, мы тогда были совсем мальчишками, два неразлучных друга Чапаев и Аркаша поспорили на ящик коньяка, что Чапаев за свою жизнь «перетрахает» десять тысяч женшин. Слово «трахнуть» в те времена в нашем киевском лексиконе еще не существовало и в настоящем договоре повидимому использовалось куда более простое и емкое. Слова же «переспать» или «совокупиться», как то не вязались с временным фактором требуемым для выполнения такого объема.
Нельзя сказать, что Василий ( Василий Иванович – за это он и назывался Чапаевым) был удивительно красив. Несколько выше среднего роста, строен, тонок в кости. Лицо, на мой взгляд, несколько проставато. Красивые серые глаза и тонкие, как тогда говорили «офицерские усики». Но была одна особенность, он был всегда прекрастно одет, я бы даже сказал, изыскано одет. Не думаю, что в те годы он имел, что-либо особо «импортное», он был из простой семьи. Однако, что бы он не одевал, все сидело на нем как то «благородно», вот именно благо
родно, другого слова и не подберешь. Прямой противоположностью был Аркаша. Невысокий, расплывшийся еврейский парень, с рыжеватыми, торчащими соло-менными волосами, в потертой «бобочке» и мешковатых брюках. В более поздние годы, «бобочку» заменил обвислый пиджак. Гуляя после семи вечера, нельзя было не встретить на Крещатике эту пару. Они снимали «чувих». Зона их деятельности простиралась от станции метро до площади Октябрьской революции, метров пятьсот не более. Там же в основном обитала и вся, сейчас сидящая за столами, компания. Я, лично, с ними был мало знаком и слышал о их деятельности только по рассказам Швили. В дальнейшем, как это обычно бывает, наша юношеская дружба потихоньку распалась. Кто-то женился, кто-то переехал в новые районы, и я стал попадать на Крещатик редко.
Вернувшись за свой столик я шутливо рассказал Лукъянову о поводе вызвавшем сей праздник, который однако его всерьез заинтиресовал. Проведя с ученым видом вычиления, он пришел к выводу, что пользуя женщин 330 дней в году такую задачу можно таки выполнить за 30 лет. Оставалось еще даже дней 35 отпуска в год, а раз с момента заключения пари прошло более тридцати, то эта история похожа на правду. Теперь он начал выяснять систему учета, о которой я не имел представления. Пришлось подняться и вновь отправиться к соседям. Вечер явно удавался. И мы, и чапаевская компания находились уже в том состоянии, когда неудобных вопросов не бывает. Попытки разговорить Алика успеха не имели. После определенного уровня принятого, его речь полностью теряла членораздельность. Я обратится непосредственно к одному из виновников торжества Аркаше, где и получил вполне обстоятельную и серьёзную справку. Проявленная заинтересованность нового человека весьма ему польстила. В своем кругу эта тема уже не представляла повидимому интереса.
Система была проста и во многом была построена на доверии. Родители Чапаева умерли рано и он остался один в небольшой однокомнатной квартире в старом доме на одной из тихих улочек, примыкающих к Крещатику. «Снятая» женщина приглашалась на квартиру, куда их сопровождал Аркаша, доводя до подъезда. По прошествии необходимого времени, женщина уходила. Если попадалась особо активная, то выпроваживалась. Чапаев давал отчет, получилось или нет. В случае успеха в «учетную» записную книжку вносились имя, сказанный или ориентировочный возраст, дата и порядковый номер.
-Ну и какой процент успеха? – деловито спросил подсевший к нам Лукъянов.
-Вы знаете, по годам разный. В начале в шестидесятые не превышал тридцати процентов, а со средины семидесятых стал доходить до восьмидесяти. Но особый объем давал отпуск на «югах». Две, три в день – это было нормально. Там же был установлен личный рекорд – семь. Особенно просты и решительны в этом деле были москвички.-
-Ну а неизбежные профзаболевания?-
-Бывали, но слава Богу, обходилось мелочью. Он пользовался прзервативом и обязательно сразу делал промывания.-
-Ну, а повторы бывали?-

-Повидиму бывали,- рассудительно произнес Аркаша- но при таком объеме и продолжительности это неизбежно. Мы их не учитывали.-
Фантасмагория! Полнейший сюр! Все трещит по швам, а тут какой-то французкий фильм на советской почве, и эта деловая, инженерная беседа с процентами и выкладками... Бывают минуты когда все видишь как-бы со стороны. Праздник был в
разгаре. Магнитофон громко орал голосом Магомаева « ... а свадьба пела и плясала...», кто-то на пустующей маленькой эстраде пытался демонстрировать «цыганочку с выходом». В табачном дыму по залу двигались фигуры, Алик спал обнимая тарелку, над Аркашей нависал хохочущий Лукъянов, в торце стола неподвижно и остекленело сидел юбиляр. В углу, в тени, дремала «девушка-официантка», но почему то, уже переодевшаяся в белый халат.
Я вышел на улицу. Подморозило, снег валил крупными хлопьями. Все стало удивительно белым и чистым. И очень тихо. Спустившиь вниз к домикам-куреням, я не дойдя до туалета, расписался желтым по белому прямо на центральной площадке. Отсюда веранда выглядела как аквариум. Звуки не доносились, а только было видно безмолвное движение... И вдруг я представил стадион «Динамо» наполненный женщинами. Один сектор шестидесятые - с шиньонами, в плесированных широких юбках, балониевых плащах.., следующий семидесятые – в париках и ярких кремпленовых костюмах, в чулковых сапогах на платформе.., восьмидесятые... Брр..
Возвращаясь, я сообразил откуда эта тишина. «Днепровский спуск» обычно закрывался для проезда во время снегопада и мне предстояла не легкая задача дотащить стодвадцатикилограмвого Лукъянова до ближайшего транспорта. В зале уже наступило затишье. «Порутчик Галицин» еще сокрушался из магнитофона о своей доле, но это уже не вызывало энтузиазма. Лукъянов дремал за нашим столиком. Я расплатился с официанткой и тут, о чудо, появился Василий Гри-горьевич, мой водитель. Он, таки сумел добраться до нас. Один из распорядителей торжества спросил не смогли бы мы вывезти заодно и окончатльно остекляневшего юбиляра, на что мы с радостью согласились. Он был загружен к нам в «Рафик» вместе с так и не тронутым ящиком коньяка и сопровождающим лицом.
Через час мы оказались в институтской гостинице. Я перезвонил домой, что останусь там ночевать, и к великой радости водителя отпустил машину. Лукъянов, полностью отошедший за дорогу, проверял холодильник. Мой предусмотрительный зам. обеспечил нас «малым джентельменским набором»: изрядным запасом пива, бутылкой водки, килограммом «краковской» колбасы и свежим батоном.
Я сидел в кресле с ощущением какой-то полной, аппатичной усталости. Олег деловито накрывал стол. На определенном уровне потребления «оного», не смотря на разницу в возрасте, мы переходили на «ты». По этому признаку жена Лукъянова обычно определяла, что пора стелить постели.
-Слушай, а не много ли будет. Как мы завтра будем выглядеть?- смачно закусывая колбасой, спросил Олег.
-А, плевать, за последний месяц не было ни одного звонка от какого либо руководства. Да и вообще, не ясно существует ли оно. Они там все разбираются с вопросом - «а что ты делал во время путча?».-
Я было прицелился к бутылке пива, но вспомнив принцип «не понижай градус» выпил стопку водки.
-Однако в прелюбопытную историю мы сегодня влезли. Что ты об этом ду-маеш? – сказал Олег.
-Да чушь, бред. Жизнь, потраченная на какую-то дурь.-
-Э, не скажи, а чем он хуже какого-нибудь альпиниста покорителя Эвереста, и чем это отличается по своей сути от коллекционера филателиста? Только тем что он коллекционировал женщин.-

-Ну, сам посуди, это дурацкое «выполнение плана» не давало возможности ему ни любить, ни толком делать карьеру, да даже жить нормально. В каждой
женщине он видел только половой одноразовый объект. Что можно почувство-вать с женщиной за один раз? – Ничего. Просто, дурацкая затянувшаяся шутка длиною в жизнь.-
-Ты в это время ещё учился в школе и наверное не особо помнишь эту пури-танско – коммунистическую мораль, которую нам старшим, вбивали в голову. Это, тот же протест. Да, несколько странный, фанатичный, может ими и не осознанный, но протест. Он же тот же монах-подвижник, но только наоборот.-
-Ой, Олег, сейчас каждый кому не лень вспоминает свою личную пододеяльную борьбу с «проклятым коммунистическим режимом». Ну, вот и Чапаев выходит в дисседенты.-
Я перебрался на диван, дико хотелось спать.
-А я считаю, что он освобождал себя от внутренней скованонности и пусть своим путем, но что то делал. Чем мы лучше, катясь по стандартным накатаным рельсам... – проджал ещё долго философично бубнить Лукъянов, перемежая мысли водкой и колбасой.
Я уснул.
Прошло еще десять лет. За это время жизнь основательно меня покрутила, да и не только меня. Былой резкозти в моих суждениях значительно поубавилось. И вот снова сидя на Крещатике я смотрел на удалявшихся двух пожилых людей. Так что это было? Глупость, шутка, фанатизм, предназначение, судьба...

08.10.02. Лейпциг.