ПТИЦЫ И АНГЕЛЫ

Обласкан дочерью, женой,
Я в Новый год – совсем как новый.
И тело, вот оно – со мной,
В здоровом теле – дух здоровый.

Открыты новым дням мозги,
Идей, догадок бродят тени.
Ушли в далекое враги,
День зимний – стимул превращений.

Дурных событий череда
На нет сошла вся, исчерпалась.
И жизни вновь скажу я: «Да!»,
Давя в горсти и страх, и жалость.

Мне видно горы за окном,
А снег – тетрадь, что мной почата.
Се Бытие… Се Мир и Дом,
А день как Заратустры гата.

***

Мы поднялись дорогою зимней
В горы. Тихо. Вокруг ни души.
Только мы – два парня аульных
Из степной джусалинской глуши.

По ущелью все выше и выше
Продвигаясь, нашли мы лужок,
Где горной речки бурление слышно,
Где спокойного неба кусок.

Кем-то столик из досок поставлен,
Всю закуску и водку –– туда.
И раскрылись неслышимо ставни,
В наших душах закрытых всегда.

В наших душах забывших про звезды,
Про шекспировской страсти разгул.
То ль очистил все в нас горный воздух,
То ль проснулся на миг в нас аул.

Мы шутили, смеялись и пили,
Я как раньше вовсю хохотал.
Горы в дымке как будто парили,
Позабыв вековой свой причал.

Щекотал горный воздух нам ноздри,
Становилось нам все хорошей.
Мы забыли гусарски про возраст,
Про унылые догмы врачей.

Сели в джип и поехали шумно,
Выше в горы, где только орлы,
Мы – два парня, когда-то аульных,
А теперь неаульных, увы!
***

Замза моя, со мною ты всегда,
И в радости, и в горести, в победах,
Источника святого ты вода,
Чей вкус медовый для меня целебен.

Порой бываю духом я убит,
Но что бы мне ни угрожало зримо,
Я возрождаюсь в пламени любви,
Твоей любви, во днях неугасимой.

Связует нас совместный груз забот,
Журнал «Тамыр», где мы – танцоры духа.
И дочка, что любви горячей плод,
Чей мир не знает, что такое скука.

Обняв тебя и дочку-стрекозу,
Скажу тебе: «Нам нужно всё же, сына!»
Поздравить я хочу свою Замзу
С любовью в день святого Валентина.

***

Ах, Париж, ты не юн, ты уже перезрел, переспел!
Все равно ты – Парис, ты вон также как он белотел!

Твоих улиц, Париж, невозможно роенье унять!
О, твой символ не крест, а Парижа Священная мать!

И пусть всюду – огни, вылезает везде пляц Пигаль,
Ты из тех, кто избрал своим вектором высь или даль.

Только Сена одна выдает твое множество лет,
Только Лувр один охраняет искусств всех секрет!

Твоих улиц меня поражают уют и покой,
О, Париж, ты паришь с башней Эйфеля над суетой!

Эта башня твоя – из грядущего пылкий искус,
А грядущего нет, только кладбище всяких искусств.

Ты все сны пережил, все искусы познал ты на вкус,
И теперь мирно спишь, подкрутив по-флоберовски, ус.

Мы повсюду парижи, избыток истории, но
Наше сердце забьется, забравшись однажды на дно.

Убежав от избытка артефактов, машин и банкнот, -
Наше сердце забьется и снова работать начнет.

Снова выдохнет: «Господи! Что за удивительный мир!
Выпьем, что ли абсента и в Лувр пойдем, мон ами!»

***

Ах, Париж, ты не юн, ты уже перезрел, переспел!
Все равно ты – Парис, ты вон также как он белотел!

Здесь не встретишь француза, хоть негров, арабов полно,
Ты для них и кино, но ты больше для них – казино.

Казино, где удача женской ножкою машет со сцен,
Где нет наций-изгоев, неважен цвет кожи, акцент.

Где пусть в разных обличьях, но всюду французская речь,
Где как Сена течет всё, чему тут положено течь.

И смешав в том течении Запад, Север, и Юг, и Восток,
Ты, Париж, как вино, современности терпкий глоток.

Ты теперь и не ты, ты и цех, и мольберт, и станок,
Всяк причастен к тебе, кто тиски твои выдержать смог.

Привлекая к себе своим милым «Бонжур, мон ами!»,
Превращаешь в Европу расползшийся в множество мир.

О, Европа, ты – путь, в человечество дивное путь,
Если можно еще в человечность всех нас вернуть.

Если мы не проехали этот полный волнения час,
Как в пылу опьяненья, не важен становится шанс.

Я приехал в Париж тоже поздно, наверно, ну, что ж,
Я приеду опять, ты меня уж с пути не свернешь.

Пусть кому-то Париж не годится в друзья иль в вожди,
Я за всех не в ответе, за себя отвечаю я. Жди.



Посвящается моему другу, культурологу А.П. Давыдову

Мой славный Платоныч, с фамилией славной героя,
Его доблесть сегодня дополнил ты славой иною.

Ты также разящ, но ты видишь врага не во внешнем,
А в нас же самих, если мы как рабы, не протестны.

Ты первый открыл философию, скрытую в слове,
Не Бердяев, а Пушкин подрывал на Руси все основы.

Ты первым сказал россиянам: «Не трогайте Китеж!
Пусть лежит он на дне, вы зазря поднимаете кипеж!

Не поможет ни Китеж, ни, точно скажу вам, соборность,
Это что-то такое, простите, позорнее порно!

Философия наша бледнеет пред словом поэта,
Уважаю я Лермонтова только, простите, за это!»

И приехал ты к нам в Алмату прессовать на защите,
Как дашь всем под дых и закончишь: «Простите, простите!»

Вот и спелись с тобой и общаясь теснее, теснее,
В самый нужный момент ты блеснул на моем юбилее.

Ты приехал ко мне, прилетел как на крыльях железных,
Как ты выступил там, дым стоит до сих пор, если честно!

Да, Евразия – это Европы и Азии встреча,
Мы, два друга, возможно, Евразию бережно лечим.

В терапии такой доктор Чехов так кстати, и Гоголь,
Нам без смеха нельзя, смех – лекарство нам данное Богом.

Ты и нас поддержал, современников, верой своею,
Тебе прежде других, видно, руку пожмет Ерофеев.

И Пелевин пожмет, и Сорокин «Путь Бро» позабросит,
И я подойду и мы дружно тебя все попросим:

«Алексей, дорогой, ты чего тут разлегся в постели,
Дунь же с нами сто грамм и давай принимайся за дело!»

***





Зачем мне этот жуткий дар судьбы –
Жить в двух мирах, качаясь как на грани,
Над пропастью, где нет людей во ржи,
А только холод отчужденья странный.

Я двуязычен, словно двуголов,
Одной – в Восток, другой смотрю на Запад.
Я на казахском грустен и суров,
На русском я - загадочно внезапен.

Пусть ныне мир, как будто в землю врос,
В разрезы глаз, в бинарность отомщенья.
Я, маргинал, все ставлю под вопрос:
И нацию, и честь происхожденья.

Меня не держит лишь родной язык,
Когда не вижу отклика в родне я,
Перехожу на русский, пусть на миг
Но станет он мне и ближе и роднее.

Но миг пройдет, и я опять вернусь
Со всем богатством пряных сил Другого,
В родной язык, где я снова тщусь
В нем заложить открытости основы.

Мир, что един для зренья, в языке
Уходит вглубь нюансов и различий.
Я – эхо слов, что были вдалеке,
А вот теперь сошлись в моем обличьи.

В них нет вражды, звуча в моей груди
Они моими стали словесами.
А я как мост над пропастью во ржи,
Что свел две бездны, бодрствуя, в память.
13.02.09





Похороните мое сердце там, где я не был,
Не погребайте там, где я был.
Нас объединяет только небо,
Разъединяет холод могил.

Был я когда-то рисковым, веселым,
Любил пошутить, покуражиться.
Ах, как же прекрасно в те дни я был молод!
А теперь – какая мне разница?

Я сам себе запер в тюрьме-одиночке,
Рожденный чуть раньше, чем надо бы.
Мир есть многоточье, а я же был точкой,
Хотя и хотел бы быть радугой.

Ушел в метамир отрицания ради,
Могучее «Нет!» прокричать миру тщеты.
Говорят мне теперь: «Дорогой, ты не Хайдеггер!
Извини если что, но не Ницше ты!»

Судил я о мире, как с дальнего берега,
Теперь я и сам в дерьме по уши.
И шепчу себе только: «Бережней, бережней,
Особенно с тем, кто ждет помощи».

То ли мне до сих пор не давили на горло,
Перестал и писать, сделав жест: «Кукареку вам!»
А сейчас так сдавило, так к сердцу припёрло,
Так шарахнуло в мозг, дальше некуда.

* * *

Моя единственная жизнь
Пока еще со мной.
Моя таинственная жизнь,
Я спутник твой земной.

Я тормозил к прозренью путь,
Когда прозренья ждал.
Мысль помогает и вдохнуть
И выдохнуть печаль.


Мы интуицией сильны,
Увы, не веря ей.
Без мыслей мы мертвей луны
В сиянье мертвых дней.

Как вникнуть в собственную суть,
Себя с собой связать?
Достаточно слезу сморгнуть
И вновь открыть глаза.




12.02.09


Шолпан – «Утренней звезде» Магжана Жумабаева


Безудержная в похоти и святости,
Ты та, которой истина лишь грезится.
Не дано тебе во мраке мраком стыть,
Ты – утра невозможного предвестница.

Горя в ночи звездой любви сверкающей,
Во тьме сплошной напрасной точкой светишься.
Пусть это грех, но ты лишь в нем нуждаешься,
Ты – жизни обещанье сумасшедшее.

Ты – спутница соблазна, дароносица,
Сам дар, что раньше и греха, и грешницы,
За Дионисом ты вакханкой носишься,
Не вечностью пленяешь, скоротечностью.

Едва взойдя, теряешься во мраке ты,
Ах, сколько мрака всюду неизбывного!
Его ты возмущаешь своей яркостью,
Молочной непорочностью наивною.

Ты – мать не блуда, а зачатья светлого,
Когда Лилит и Ева выше Господа.
И важен плод, нисколько не запретный он,
Все библии – только мертвый лоск один.

Всех книг святых древнее лоно женское,
Зовя в тепло, противится лишь холоду.
Ну что ж, Шолпан, веди нас ко блаженству ты,
Давай «грешить», пока мы еще молоды!

29.10.08.

С глазами как агат, с жемчужной кожею!
Ах, до чего же ты пригожая!

Была и нет, куда ж ты делася?
Иль ты приснилась, моя девочка?

Из волн рожденная, не в воду ль канула?
О, Афродита, ты мне так глянулась!

Пусть в воду канула, из волн появишься,
На радость, диво всем, о нет, на радость мне!

Тебя в стихи словлю как будто в салочки,
Мой ангел чистый, моя самочка!

С глазами как агат, с жемчужной кожею!
Ах, до чего же ты пригожая!

Была и нет, куда ж ты делася?
Иль ты приснилась, моя девочка?

Из волн рожденная, не в воду ль канула?
О, Афродита, ты мне так глянулась!

Пусть в воду канула, из волн появишься,
На радость, диво всем, о нет, на радость мне!

Тебя в стихи словлю как будто в салочки,
Мой ангел чистый, моя самочка!

***

Живу с нелюбимой,
Любовью забыт.
Бытие где-то мимо,
Укутан я в быт.

Давно ли мятежно
Я рвался вперед.
Веселый и нежный
Поэт-сумасброд.

Давно ли прославлен
Я был как Аллах.
При виде красавиц
Шел шорох в штанах.

Давно ль дионисил
С вакханками вдрызг?
Остался без миссий
Теперь Дионис.

Уехал б хоть в тундру,
Да нужен лишь ей,
Сноровисто-мудрой
Зазнобе моей.

Ах, мне до любви ли,
Мне б выжить хоть с кем.
«Way, Willy? Cry, Willy», -
Шепчу я в тоске.

Песчаный потоп

- Что вы мне говорите, «Полые люди», «В тени молчаливого большинства». Скоро дождь пойдет. Уж после него точно ничего не будет.

Из чьего-то не услышанного пророчества

…И дождь пошел, но из песка,
Он лился с неба – сер, колюч.
Плыли как пепел, облака
Сквозь гребни гор, уступы туч.

Смотреть на небо уж невмочь,
Дождь лезет в ноздри и глаза.
Закрыв глаза, бежали прочь,
Визжали ржаво тормоза.

А дождь все лил, покрыв дома,
Покрыв проспекты, авеню.
Когда повсюду только тьма,
Она и есть сплошное «ню».

Она и есть тот бог в умах,
Который застит свет уму.
Когда повсюду только тьма,
То свет не нужен никому.

И вскоре скрылись под песком,
Сады, вокзалы, города.
Мир стал каньоном иль ручьем,
Где не бежит уже вода.

Где речи нет, что речь была,
А, значит, нет уж ничего.
Где стали немы как зола
И род людской, и божество.

И споры все о языке,
Теперь он ничему не дом.
Когда увяз в сплошном песке,
Не обозреть уж окоем.

Нет пола, полости, когда
Забито все песком одним.
В нас нет теперь ни «Нет», ни «Да»,
Мы верноподданно молчим.

Чему мы предан-(н)-ы? Песку!
Он – масса и основа масс.
Скажите, чем залить тоску,
Когда она как плексиглаз?

Зажат средь гущи, густоты,
Песчинка что? Частица масс.
Мы ныне даже не пусты,
Ведь в пустоте есть резонанс.


88888888888888888888888888888888

Нет женщин, чтоб с ума сойти,
Чтоб вспыхнуть от желанья.
Чтоб за собою сжечь мосты,
Жить в самовозгораньи.

Чтоб с ней сбежав, в краю чужом
С одной лишь с нею слиться.
Чтоб все завидуя кругом
Таращились нам в лица.

И пусть не всем познать дано
Француженку, японку.
Соблазн любви – не в кимоно.
А в том, что нежно, тонко.

Что и не тело, не душа,
Но что влечет призывно.
Как первый твой к бессмертью шаг,
Как смерть и смысл жизни.

88888888888888888888888888888888

Зайчик мой, солнечный зайчик,
Моя милая дочка, Айманчик.

Ты врываешься в двери с возгласом: «Пап!»,
И я тоже к тебе, моя доченька, слаб.

Не могу отказать в самой малости малой,
И прощаю любую я шалость.

Педагог из меня никакой, никакой,
Я тебе не «халдей», старший сверстник лишь твой.

Прохожу вновь с тобой все предметы твои,
Постигаю азы подростковой любви.

Как кого окрутить, где смолчать, что сказать,
Олененком ты смотришь глазами в глаза.

Твой распахнут так мир и так чуток твой слух,
Что и я не могу быть зануден и сух.

Говорю о поэтах, как будто они,
Что-то вроде друзей, что-то вроде родни.

Мы с тобой говорим об Артюре Рембо,
Как он гордо стоял в поединке с судьбой.

Как рожденный в селе, Шарлевиле своем
Обогнал он Париж, зарастающий мхом.

Как он вынужден был жить средь «старых козлов»,
Преждевременный гость уж ненужных пиров.

Так и я, дочь моя, и не там и не тут,
Лишь в тебе, верю я, мои зерна взрастут.

Прозевали меня в мой предутренний час,
Неразгаданный сфинкс, вот доплелся до вас.

Мне не важно теперь нужен я или нет,
Я рад вместе с тобою твой встретить рассвет.

Мне теперь с этим миром и расстаться не жаль,
Все что в книгах забыл, в генах я прописал.


888888888888888888888888888888888888888

НА ДАЧЕ

Средь птичьего спора, кто скор и звончей,
Читаю Бодлера в беседке уютной.
А птицы:
- Да, ну его!
- Что вы?!
- Он чей?
- Какой-нибудь циник беспутный?

Веселую наглость весеннего дня,
Я чувствую кожей и обоняньем.
То солнце лучами ласкает меня,
То дым от костра в ноздри лезет мне рьяно.

То ветер завеет в цветочной пыльце,
То щебет такой, что Бодлеру – куда там!
Пусть меняется мэтр с обложки в лице,
Мы в невнимании не виноваты.

Наступит и вечер, где стихнет весь гвалт,
Я книжку возьму, как в поэзию визу.
Но вдруг слышится: «Хальт!» и трещит автомат,
Это значит, включила жена телевизор.

Бедный мэтр Бодлер, как же Вас мне почтить?
То мешает природа, то техника «мутит».
В этом мире поэт нереален почти,
И, боюсь, его время вовек не наступит.

Да, возможно, и так, суета всё суёт
Кому – деньги, кому и другие излишки.
Мир привычек людских богатеет, растет,
И средь прочих всегда – утыкаемся в книжку.

Это словно в крови, как дышать или течь,
Или вспомнить о мысли, забытой случайно.
Пусть кто-то считает, что мир – это текст,
Мы скажем, что мир – это, все-таки, тайна.

Вернемся, мы скажем, опять к бытию,
Где важнее то автор, то птичьи комменты.
Важнее не сбиться, чем влиться в струю,
Важнее пройти озабоченным чем-то.

Пусть птицы поют и грохочет «видак»,
Пусть ящик TV убедительней веры.
Я книжку беру и с автором в такт,
Читаю Бодлера, читаю Бодлера.

Его мало читать, его надо прочесть,
Он с изнанки ведет диалог развенчанья.
И все-таки, мир – это текст, это текст,
Где лишь чтенье есть путь в страну пониманья.

888

Мне чудится озеро всё в камышах,
Погода ненастная клонит вниз ивы.
Лишь чибисы носятся всюду впотьмах,
Проносятся чибисы с возгласом: «Чьи вы?»

Проносятся чибисы, стражи озер,
Философы птичьи, эксперты различий.
Они знают, что это родной их простор,
Иного не надо философам птичьим.

Однако свое они будут беречь,
И, мало того, вопрос их – к любому.
Разлука – гарантия будущих встреч,
Различье – дорога к себе и другому.

И в этой попытке вглядеться в других,
Отсылка к порогу, где нет и сознанья.
- Ах, чьи же вы, чьи вы, исчадья сил чьих,
Иль чада, чей облик не узнан в тумане?

Не «кто вы?», а «чьи вы?» - заметьте, нюанс,
Мы те, чьи начала в руках, но не наших.
Мы – ксерокса след, к «дежа вю» реверанс,
А, в общем, такая всемирная каша,
Где где-то мы «раша», а где-то «казаша».

И озеро это, не озеро – сон,
Картинка в компьютере иль видеодиво.
Где будто теснимы, крича в унисон,
Проносятся чибисы с возгласом: «Чьи вы?


СТЕПНЫЕ ГОРИЗОНТЫ

I

В степи не услышишь глас одиночки,
Степь подобных себе только лепит.
Преобладанье пространства над точкой
Я называю степью.

Степь, как письмо на забытом наречьи,
Смесь загадочных знаков и амнезии.
Степь – это рана, открытая вечно
И ждущая вечно мессию.

II

Степь это та или может быть тот,
Кто вновь заведет задремавшее время.
Степь – это ноль иль царица пустот,
Что беременна сразу ничем или всеми.

Ах, степь – это я, иль угрюмый балбал,
Предскульптура иль отсвет предмысли.
Нет, степь – это небо, а значит, и даль -
Путь, который никак не исчислишь.

Путь, неведомый всем, кроме этой степи,
Неподвластный уму, интерфейсам, догадкам.
Это то, что ползет, что бежит и летит
Траекторией трещин на бараньей лопатке.

III

О, мой Тенгри небесный, любви божество,
Покровитель в пути беззащитных и малых,
Если нынешний мир – завершенье всего,
Наша степь – это круг без конца и начала.

Каждый круг возвращает то мысль, то мечту,
Колесо бытия – степь, нам дарит в вращеньи:
Возвращенье всего – и религий, и чувств,
И коллизий былых и вражды возвращенье.


IV

Как всё это принять, я стою словно червь,
Без доспехов, щита, без меча-алдаспана.
Я – тень мысли своей, обнажен словно нерв
Не зажившей еще, очень трепетной раны.

Это рана – тоска от обилья молвы,
От обилия лжи, что журчит, хоть упейся.
Я – стук сердца жирау, подключенный, увы,
Не к наитьям степи, а к чужим интерфейсам.

V

Мой мир очень широк и он в этом степной,
Без границ и оград на пути озарений.
Я в тебе как Другой, степь, меняйся со мной,
Мы с тобою должны путь пройти превращений.

И скажу я тебе через годы спустя,
Выйдя старцем к тебе в предрассветное утро:
«Будь же львом, мой верблюд, или стань как дитя,
Позабудь обо всем, ты же наш Заратустра!»

ЧАС АЛЕТЕЙИ

Блеск озерной воды,
Камыши, камыши.
Уток скрыты следы
В гладкой водной тиши.

Слит с округой мой взгляд,
Нет ни всплеска нигде.
Только утки скользят,
Отражаясь в воде.

Опрокинут и я
В эту ясную тишь.
В гуще нежность тая,
Что-то шепчет камыш.

Всё открыто всему,
Алетейи ли час?
Но открыто ль уму,
Что открыто для глаз?

Как себя в диво вдеть,
На каком языке?
Отраженный в воде,
Там воспринят я кем?

Неоглядная даль -
Ни весла, ни узды.
Пропадем без следа
В ровной толще воды.

Не встревожит и мышь
Безмятежную гладь.
Только тонкий камыш
Будет вслед нам кивать.

То камыш, иль калам ,
Прорастающий в нас?
Или, равный векам,
Алетейи ли час?

***
Не сродни ли безумью – ждать от людей
Любви, обожанья, веры и ласки?
Человек по натуре всего лишь злодей,
А все остальное – выдумки, сказки.

Добро – от ума, а ум, как полет,
Но много ль на свете способных к полету?
Придумали фишки – Бог и народ,
Но это искус иль сплошное болото.

Пройти бы как есть, налегке, налегке,
Не вникая в чужие проекты, затеи.
Мир как эскиз на прибрежном песке,
Пойди, разотри, над ним не потея.

О, сколько энергий, потраченных зря,
Но и Будда не прав в пустоте без желанья.
Пусть крякают утки, как скажешь им «кря!»,
Когда ты не утка, хоть тоже созданье.

Пусть ты, скажем, примат, и, добавим, двуног.
Существу без крыла, тебе ль догмы оспорить?
…Ты и Бог, и народ, только так одинок,
Сам вскипая в себе, бьешься в темень как море.

8888888888

Нескончаемый день,
Как воловья слюна ввечеру.
Ну, не день – дребедень,
Засыпая лишь слезы утру.

Будет длинная ночь,
Где дыханье прервется вот-вот.
Ухожу от всех прочь,
Сын подполья, банкрот, идиот!

Мне не нужно ничьих
Ни посулов, ни судных речей.
Я – редиска, я – жмых,
Я – никто, и, признаться, ничей.

Как пришел, так ушел,
Миру нет ни на грана в урон.
Что ж жует этот вол,
Словно что-то поймет он вдогон?

Вол, зубов не кроши,
Эта жизнь – вереница утрат.
Не хватило души
Твою вечную жвачку жевать.