Читать далее...

МОИ ВАКХАНАЛИИ

С глазами как агат, с жемчужной кожею!
Ах, до чего же ты пригожая!

Была и нет, куда ж ты делася?
Иль ты приснилась, моя девочка?

Из волн рожденная, не в воду ль канула?
О, Афродита, ты мне так глянулась!

Пусть в воду канула, из волн появишься,
На радость, диво всем, о нет, на радость мне!

Тебя в стихи словлю как будто в салочки,
Мой ангел чистый, моя самочка!

***

Два сахарных холма…
Одни теснятся сзади.
Другие на груди
Как грозди винограда.

И как гитара ты,
Твой зад тяжеловесен.
А груди как кусты,
Чьи ягоды чудесны.

Прижаться бы щекой
К холму, который сзади.
Засунуть бы свой член
В одну из сладких впадин.

Твой взгляд как крик о том,
Чтоб всю тебя вспахали.
Как я войду в тебя,

***

Два сахарных холма,
Как миражи в пустыне.
От них я без ума,
Они сладки как дыни.

Два сахарных холма,
Как купола соблазна.
Они тучны весьма,
Избыточны и праздны.

Как райских два ломтя,
Круты полуовалы.
Они ко мне хотят,
Чтоб их поцеловал я.

Чтоб к ним припал щекой,
Друг к дружечке теснятся.
От них такой покой,
Они, как призрак счастья.

И пусть в них нет лица,
Нет губ, что губы ищут.
Не молвя ни словца,
Они живут и дышат.

Они меня влекут
Прижаться к плоти плотью.
Они голы как суть
Любви и приворота.

Мне голову они
Вздымаясь мирно, вскружат.
Ладонью их теснин
Раздвину полукружья.

***

Живу я с любимой,
Любовью забыт.
Бытие где-то мимо,
Укутан я в быт.

Давно ли мятежно
Я рвался вперед.
Веселый и нежный
Поэт-сумасброд.

Давно ли прославлен
Я был как Аллах.
При виде красавиц
Шел шорох в штанах.

Давно ль дионисил
С вакханками вдрызг?
Остался без миссий
Теперь Дионис.

Уехал б хоть в тундру,
Да нужен лишь ей,
Сноровисто-мудрой
Зазнобе моей.

Ах, мне до любви ли,
Мне б выжить хоть с кем.
«Way, Willy? Cry, Willy», -
Шепчу я в тоске.

***

ПТИЦЫ И АНГЕЛЫ

Обласкан дочерью, женой,
Я в Новый год – совсем как новый.
И тело, вот оно – со мной,
В здоровом теле – дух здоровый.

Открыты новым дням мозги,
Идей, догадок бродят тени.
Ушли в далекое враги,
День зимний – стимул превращений.

Дурных событий череда
На нет сошла вся, исчерпалась.
И жизни вновь скажу я: «Да!»,
Давя в горсти и страх, и жалость.

Мне видно горы за окном,
А снег – тетрадь, что мной почата.
Се Бытие… Се Мир и Дом,
А день как Заратустры гата.

***

Мы поднялись дорогою зимней
В горы. Тихо. Вокруг ни души.
Только мы – два парня аульных
Из степной джусалинской глуши.

По ущелью все выше и выше
Продвигаясь, нашли мы лужок,
Где горной речки бурление слышно,
Где спокойного неба кусок.

Кем-то столик из досок поставлен,
Всю закуску и водку –– туда.
И раскрылись неслышимо ставни,
В наших душах закрытых всегда.

В наших душах забывших про звезды,
Про шекспировской страсти разгул.
То ль очистил все в нас горный воздух,
То ль проснулся на миг в нас аул.

Мы шутили, смеялись и пили,
Я как раньше вовсю хохотал.
Горы в дымке как будто парили,
Позабыв вековой свой причал.

Щекотал горный воздух нам ноздри,
Становилось нам все хорошей.
Мы забыли гусарски про возраст,
Про унылые догмы врачей.

Сели в джип и поехали шумно,
Выше в горы, где только орлы,
Мы – два парня, когда-то аульных,
А теперь неаульных, увы!
***

Замза моя, со мною ты всегда,
И в радости, и в горести, в победах,
Источника святого ты вода,
Чей вкус медовый для меня целебен.

Порой бываю духом я убит,
Но что бы мне ни угрожало зримо,
Я возрождаюсь в пламени любви,
Твоей любви, во днях неугасимой.

Связует нас совместный груз забот,
Журнал «Тамыр», где мы – танцоры духа.
И дочка, что любви горячей плод,
Чей мир не знает, что такое скука.

Обняв тебя и дочку-стрекозу,
Скажу тебе: «Нам нужно всё же, сына!»
Поздравить я хочу свою Замзу
С любовью в день святого Валентина.

***

Ах, Париж, ты не юн, ты уже перезрел, переспел!
Все равно ты – Парис, ты вон также как он белотел!

Твоих улиц, Париж, невозможно роенье унять!
О, твой символ не крест, а Парижа Священная мать!

И пусть всюду – огни, вылезает везде пляц Пигаль,
Ты из тех, кто избрал своим вектором высь или даль.

Только Сена одна выдает твое множество лет,
Только Лувр один охраняет искусств всех секрет!

Твоих улиц меня поражают уют и покой,
О, Париж, ты паришь с башней Эйфеля над суетой!

Эта башня твоя – из грядущего пылкий искус,
А грядущего нет, только кладбище всяких искусств.

Ты все сны пережил, все искусы познал ты на вкус,
И теперь мирно спишь, подкрутив по-флоберовски, ус.

Мы повсюду парижи, избыток истории, но
Наше сердце забьется, забравшись однажды на дно.

Убежав от избытка артефактов, машин и банкнот, -
Наше сердце забьется и снова работать начнет.

Снова выдохнет: «Господи! Что за удивительный мир!
Выпьем, что ли абсента и в Лувр пойдем, мон ами!»

***

Ах, Париж, ты не юн, ты уже перезрел, переспел!
Все равно ты – Парис, ты вон также как он белотел!

Здесь не встретишь француза, хоть негров, арабов полно,
Ты для них и кино, но ты больше для них – казино.

Казино, где удача женской ножкою машет со сцен,
Где нет наций-изгоев, неважен цвет кожи, акцент.

Где пусть в разных обличьях, но всюду французская речь,
Где как Сена течет всё, чему тут положено течь.

И смешав в том течении Запад, Север, и Юг, и Восток,
Ты, Париж, как вино, современности терпкий глоток.

Ты теперь и не ты, ты и цех, и мольберт, и станок,
Всяк причастен к тебе, кто тиски твои выдержать смог.

Привлекая к себе своим милым «Бонжур, мон ами!»,
Превращаешь в Европу расползшийся в множество мир.

О, Европа, ты – путь, в человечество дивное путь,
Если можно еще в человечность всех нас вернуть.

Если мы не проехали этот полный волнения час,
Как в пылу опьяненья, не важен становится шанс.

Я приехал в Париж тоже поздно, наверно, ну, что ж,
Я приеду опять, ты меня уж с пути не свернешь.

Пусть кому-то Париж не годится в друзья иль в вожди,
Я за всех не в ответе, за себя отвечаю я. Жди.



Посвящается моему другу, культурологу А.П. Давыдову

Мой славный Платоныч, с фамилией славной героя,
Его доблесть сегодня дополнил ты славой иною.

Ты также разящ, но ты видишь врага не во внешнем,
А в нас же самих, если мы как рабы, не протестны.

Ты первый открыл философию, скрытую в слове,
Не Бердяев, а Пушкин подрывал на Руси все основы.

Ты первым сказал россиянам: «Не трогайте Китеж!
Пусть лежит он на дне, вы зазря поднимаете кипеж!

Не поможет ни Китеж, ни, точно скажу вам, соборность,
Это что-то такое, простите, позорнее порно!

Философия наша бледнеет пред словом поэта,
Уважаю я Лермонтова только, простите, за это!»

И приехал ты к нам в Алмату прессовать на защите,
Как дашь всем под дых и закончишь: «Простите, простите!»

Вот и спелись с тобой и Читать далее...

Не сродни ли безумью – ждать от людей
Любви, обожанья, веры и ласки?
Человек по натуре всего лишь злодей,
А все остальное – выдумки, сказки.

Добро – от ума, а ум, как полет,
Но много ль на свете способных к полету?
Придумали фишки – Бог и народ,
Но это искус иль сплошное болото.

Пройти бы как есть, налегке, налегке,
Не вникая в чужие проекты, затеи.
Мир как эскиз на прибрежном песке,
Пойди, разотри, над ним не потея.

О, сколько энергий, потраченных зря,
Но и Будда не прав в пустоте без желанья.
Пусть крякают утки, как скажешь им «кря!»,
Когда ты не утка, хоть тоже созданье.

Пусть ты, скажем, примат, и, добавим, двуног.
Существу без крыла, тебе ль догмы оспорить?
…Ты и Бог, и народ, только так одинок,
Сам вскипая в себе, бьешься в темень как море.

8888888888

Нескончаемый день,
Как воловья слюна ввечеру.
Ну, не день – дребедень,
Засыпая лишь слезы утру.

Будет длинная ночь,
Где дыханье прервется вот-вот.
Ухожу от всех прочь,
Сын подполья, банкрот, идиот!

Мне не нужно ничьих
Ни посулов, ни судных речей.
Я – редиска, я – жмых,
Я – никто, и, признаться, ничей.

Как пришел, так ушел,
Миру нет ни на грана в урон.
Что ж жует этот вол,
Словно что-то поймет он вдогон?

Вол, зубов не кроши,
Эта жизнь – вереница утрат.
Не хватило души
Твою вечную жвачку жевать.

[300x246]

Птичка-чибис

Қызғыш құс

 

Эх, птичка-чибис, страж озер,
Крылом ты крепок, шеей хил.
Я, Исатая потеряв,
Яд одиночества испил.
Эх, птичка-чибис, сирый друг,
Я был заступником страны,
Теперь оттуда изгнан вон.
А ты озера озирал,
Но тоже их теперь лишен!
О, чибис мой, твой крут полет.
Но раз остался без озер,
То в этом кречет виноват.
А я, раз изгнан из страны,
Виню Джангира в том, мой брат.
Эх, говори, не говори,
Я, Махамбет, уж столько лет
Пучиной горечи объят.

 

Люди, пораженные несчастьем, лежат у подножия Креста – едва ли не на самом большом расстоянии от Бога, какое возможно. Не следует думать, что самым большим расстоянием является грех. Грех – не расстояние. Это неправильное направление взгляда.

Правда, есть таинственная связь между этим расстоянием и первородным грехом. Обычно говорят, что с самого начала человечество отвратило свой взгляд от Бога и шло в неверном направлении так далеко, как оно только могло идти. Да если бы оно могло идти! Ведь мы как гвоздями прибиты к месту, мы свободны только направить взгляд, а во всем остальном подчинены необходимости. Ее слепой механизм, которому совершенно нет дела до уровня нашего духовного совершенства, постоянно перетряхивает людей и наугад бросает кого-то из них к самому подножию Креста. От них зависит только – смотреть или нет, глазами, обращенными к Богу, среди этой тряски. Это не значит, что Божие провидение не существует. Это значит, что именно по Своему провидению Бог пожелал, чтобы необходимость была слепым механизмом.

Если бы этот механизм не был слепым, несчастья вовсе не существовало бы. Прежде всего, оно анонимно. Кем овладевает несчастье, тех оно лишает достоинства личности и делает вещами. Оно безразлично, и холод этого безразличия, металлический холод – до дна замораживает душу у всех, кого оно касается. Их больше ничто не согреет. Они уже никогда не поверят, что кем-то были.

Я начал свою страничку с рассуждений о творчестве Михаила Булгакова оттого, что меня насторожило то, что если ему ранее вменялась антисоветчина, то теперь – недостаточная религиозность. Это говорит о том, что наше общество стремительно преобразовывается из атеистической страны в монотеистическую, ценности меняются столь кардинально, что не поспеваешь за ними следить. На самом деле, невозможно, что за какие-то 20 лет мы так капитально изменились, для этого нужна очень большая, подвижническая работа в духовной сфере, но мы прекрасно знаем, что этой сферой никто, по крайней мере, во власти, не занимается. Там просто нет таких кадров. Значит, все декларируемые изменения в сфере религиозных приоритетов и религиозности – не более, чем декларации. Тем не менее, кому-то очень хочется разыграть исламскую карту в Казахстане, да так, чтобы нас навсегда оторвать от былых наших европейских ценностей, которые надо сказать основательно проникли в казахское общество, особенно, с первой четверти ХХ века. Сложению казахской советской общности способствовала также 2-ая Мировая война, известная у нас как Великая Отечественная. В 50-е годы европейская гуманитарная культура стала у нас господствующей и можно даже сказать, безальтернативной. Именно в это время у нас появляются такие «короли вальса», как Латиф Хамиди и Шамши Калдаяков, чуть позже, в 70-е переводится на казахский язык «Фауст» Гете, вообще, благодаря стараниям Мухтара Ауэзова и др. кипит работа по переводу мировой литературной классики на казахский язык, а также впервые задумываются о переводе казахской классики на другие языки.
Так неужели теперь все это стало ненужным? Неужели все это надо бросить на свалку и заняться заучиванием Корана под диктовку арабских или турецких эмиссаров?! Этим последним, конечно, ни на гран не нужна наша культура, они попросту не заинтересованы в том, чтобы она существовала. Эти эмиссары, такие как Булутай или Аслбек Мусин и иже с ними, элементарно отрабатывают зарубежные гранты, пытаясь даже постмодернизм использовать ради величия Аллаха. Об этом, кстати, хорошо сказал глава Союза мусульман, а ранее – мой коллега по поэтическому цеху, Мурат Телибеков: «Ныне не встретишь мулл со светлыми лицами, одни бизнес-муллы». Вот вам и исламская духовность, о которой нам протрещали все уши!
Внедрение исламской парадигмы в нашу страну – это глобальный бизнес-проект и идеологическая диверсия со стороны мусульманских стран, способная подорвать гуманитарную безопасность Казахстана. Они хотят сделать нас рядовой мусульманской страной и конец тогда мечтам нашей власти войти в число развитых, цивилизованных стран! Как это может быть, если Коран заменит Конституцию, а исламская цензура – современное правовое сознание? Меня поражает, что никто еще внятно не выступил против этого! Или кризис зашел так далеко, что никто кроме исламского мира нам не поможет? Боюсь, что это только иллюзии определенных групп в Администрации Президента.
Как бы то ни было, если ранее наша страна была с развитой научно-производственной инфраструктурой, теперь мы видим только ее разрушение: Академия наук разогнана, во главе Союза писателей - клика несменяемых сатрапов от литературы, Пен-клуб, призванный защищать права независимых, протестно мыслящих писателей обслуживает только интересы своего престарелого руководителя-классика. Министерство культуры и информации давно выполняет роль цепного пса Ак Орды, выбившиеся в депутаты музыканты определяют идеологический курс, по которому должна развиваться философия, самопознанием нации управляет первая леди страны Сара Назарбаева. Все хорошо в Королевстве Датском, не правда ли?
Между тем, самопознание, действительно, насущная необходимость для Казахстана, но начинать ее надо не с седой старины, не с эпохи египетских фараонов, а с эпохи европейского просвещения в казахской степи, т.е. с периода Абая и Шакарима, потом перейдя к началу ХХ века, надо очень тщательно изучить историю движения «Алаш», а подойдя к эпохе Советской власти, задуматься над тем, что это ведь тоже была эпоха смены духовных парадигм, когда на смену религиозному пришло сознание атеистическое, а на смену родо-племенных приоритетов – общечеловеческие. Так неужели все это, доставшееся ценой большой крови, так и не укоренилось в нашем сознании, не стало чем-то вроде безусловного рефлекса?
Возможно, для кого-то и не стало, но мы, авторы журнала «Тамыр» еще с середины 90-х стоим за европейскую составляющую в менталитете современного казаха. Мной, например, была выдвинута концепция, что русскоязычные казахи не проклятие нации, не «манкурты» и изгои, а напротив, ее единственная надежда, единственный шанс казахов на выживание в этом усложнившемся мире. Мне представляется, что идеологические шарахания последних лет в нашем обществе – от неизменных рыданий о затирании казахского языка до культа всяких исламских сект вроде коранитов, говорит о верности моего тезиса.

liveinternet.ru/users/akmay...101929239/

Ваша страничка очень впечатляет.А я вот только появился на этом горизонте и зову Вас к себе:я выставил там многое из своего творчества, может,Вы подскажете как дальше мне развиваться.С респектом,Ауэзхан

 

Журнал "Тамыр" - культурологическое издание, которое выходит в Казахстане с 1999 г.
[478x699]
[488x699]
[508x698]

Сегодня произошло атасное событие. Я решил изменить настройки и чуть не лишился своей странички. То, что я вспомнил новый пароль - это чудо. Значит, мой сайт нужен и будет существовать очень долго.
Пишите, друзья! Я всем отвечу.

Хайдеггер с самого начала проводит различие между тем, что есть, «сущим» (das Seiende), и «бытием сущего» (das Sein des Seienden). То, что есть, сущее, охватывает все объекты, всех людей и, в определенном смысле, самого Бога. Бытие сущего есть тот факт, что все эти объекты и люди есть. Оно не отождествляется ни с одним из этих сущих, ни даже с идеей сущего вообще. В некотором смысле бытие не есть; если бы оно было, оно, в свою очередь, было бы сущим, тогда как оно в некотором роде - само событие бытия всех «сущих». В традиционной философии всегда незаметно происходило соскальзывание от «бытия сущего» к «сущему». Бытие сущего - бытие вообще - становилось абсолютным бытием Бога. Оригинальность Хайдеггера состоит именно в постоянном четком сохранении этого различения. Бытие сущего - объект онтологии. Тогда как сущие представляют собой область изучения оптических наук.

Иудейский монотеизм не превозносит какую-то одну сакральную силу, питеп, торжествующую над прочими сакральными силами, но все еще причастную к их таинственной и скрытой жизни. Еврейский Бог - не просто один из мифических богов, которому удалось выжить. Согласно одному апологету, Авраам, прародитель верующих, был сыном торговца идолами. Воспользовавшись отсутствием отца, он разбил их все, пощадив лишь самого большого, чтобы свалить на него перед отцом ответственность за разгром. Но тот, вернувшись, не принял этой фантастической версии: он знал, что ни один идол на свете не уничтожил бы других идолов. Монотеизм знаменует разрыв с определенным пониманием сакрального. Он не унифицирует многочисленных магических богов и не выстраивает их в иерархическом порядке; он их отрицает. По отношению к тому божественному, которое воплощают эти боги, он есть не что иное, как атеизм.


Здесь иудаизм чувствует себя предельно близким к Западу; я хочу сказать - к философии. Не одна лишь простая случайность повинна в том, что именно Маймонид4*, которого равно считают своим еврейские и мусульманские философы, наметил магистральный путь к синтезу иудейского откровения и греческой мысли; что уже мудрецы Талмуда были преисполнены глубокого уважения к греческой мудрости; что для еврея воспитание соединя-

332

ется с образованием, и невежественный человек не может быть по-настоящему набожным!

...Бескомпромиссное утверждение независимости человека, его интеллигибельного присутствия в интеллигибельной реальности, разрушение сакрально-магического понятия священного - все это влечет за собой риск атеизма. Такой риск необходим. Только через него человек поднимается к духовному пониманию Трансцендентного. К вящей славе Божьей - сотворение существа, способного утверждать Творца после того, как оспорило и отвергло Его в чарующем мифе и восторге; к вящей славе Божьей - сотворение существа, способного искать Его и внимать Ему издалека, из отде-ленности, из атеизма. В талмудическом трактате Таанит (5а) комментирует стих Иеремии (2, 13): «Ибо два зла сделал народ Мой: Меня, источник воды живой, оставили, и высекли себе водоемы разбитые, которые не могут держать воды». Текст настаивает на том, что идолослужение является причиной двойного преступления. В самом деле, неведение истинного Бога есть лишь половинное зло: уж лучше атеизм, чем набожное почитание мифических

333

богов, в котором какая-нибудь Симона Вейль5* усматривает предвестие и символ истинной религиозности. Монотеизм превозмогает и поглощает атеизм; но он недоступен тому, кто не достиг еще возраста сомнений, одиночества и бунтарства.

Трудный путь монотеизма сходится с путем Запада. И действительно, можно спросить себя: не есть ли западный дух, философия - не есть ли они в конечном счете позиция человечества, принимающего риск атеизма? Риск, который нужно пережить и преодолеть как плату за свое совершеннолетие.

Небесный Бог становится доступным, ничего не теряя от своей трансцендентности, но и не отрицая свободы верующего. Эта промежуточная сфера существует. О ней говорится в Талмуде тем обманчиво-детским языком, который заслужил ему в глазах торопливых читателей репутацию беспорядочной и обезоруживающе-наивной компиляции: «Никогда Бог не сходил на Синай, никогда Моисей не поднимался на небо. Но Бог свернул небо, как занавес, покрыл им Синай и так оказался на земле, не покидая неба»7*. Здесь совершается десакрализация Священного.


Левинас Э. Трудная свобода. Очерки по иудаизму. 1952

Ауэзхан Абдираманович Кодар, поэт, культуролог, публицист, кандидат философских наук, академик Народной Академии Казахстана «Экология», переводчик казахской литературной классики
Автор книг «Крылатый узор» (1991 г.), герменевтического сборника «Абай (Ибрагим) Кунанбаев (1996 г.), «Круги забвения» (1998 г.), «Очерки по истории казахской литературы» (1999 г.), монографии «Степное знание: очерки по культурологии» (2002), книги стихов с параллельным английским текстом «Цветы руин» (2004). Книги стихотворений и философских текстов «Зов бытия» (2006) и «Антологии казахской поэзии в переводах Ауэзхана Кодара» (2006).
Автор поэтических сборников на казахском языке «Қанағат қағанаты» (1994) и «Оралу» (2006).

АУЭЗХАН КОДАР

ДОРОГА К СТЕПНОМУ ЗНАНИЮ

О П И С А Н И Е М И Т Р Ы

Прежде солнца и неба Вселенною правил ты, Митра,
Ахурамазды соратник, незримый вожатый живого,
Договор охраняя, ты люто преследовал хитрых,
Наказуя уста, не созревшие к благости слова.

Ты, хозяин креста, Евразию счел своим центром,
Рассылая отсюда пучками столучными знанья.
Мы, номады извечные, родственны в скорости с ветром
Разнесли их по свету - мессиями в пыльных чапанах.

Сколько пастбищ твоих мы в походах умножили долгих,
Отделились от персов, забывших преданию верность.
Через столько веков поражающий змея Георгий -
Это Митра, пробивший яйца мирового поверхность.

Митра тысячеокий, стотысячеухий, всесущий,
Льву подобный лицом, перевитый бессмертия змеем,
Заратустрой повержен, ты путь уступил свой идущим,
Чтоб однажды над Римом в штандартах солдатских зареять.

Объявились вдруг толпы, творящие тайно молитвы,
Этих парий несчастных в загоны со львами бросали.
Но в итоге пришлось поступиться льволикому Митре
Днем рожденья своим, что христовым загадочно стало.

Братья Индра и Тенгри твою унаследуют участь,
Среди сонма богов выбиваясь державно в герои.
Грозно ваджру держа, погоняя ленивые тучи,
Чтобы позже уйти мелких демонов изгнаны роем.

Измельчанью народа возможно ли ставить преграду,
Если Митра не смог удержать в чистоте все основы ?
От зиждителя речи нам, бедным, осталось в награду
Современное богу, благое и чистое слово.

КОРКУТУ

Вихрем кружится кам в маске сокола с серпиком клюва,
Так египетский Гор расправлялся с предателем-Сетом.
Бубен с черным крестом оставаться в покое не любит,
И камлание шло, пока кам не упал на рассвете.

Как подкошенный рухнув, исходит он белою пеной,
Закатились глаза, превращаясь в ужасные бельма.
Не бросайтесь к нему, он в волшебное это мгновенье
Облетает, паря, гималаи, сахары и сельвы.

Вот воскрес Осирис... Гильгамеш об Энкиду горюет...
Будда в водах сидит, подобрав в виде свастики ноги...
Солнце пышно встает ... в переливе лучей словно в сбруе...
Ослепляя красой молодого исламского бога...

“Прочь же, прочь, Азраил! - отбивается кам утомленно,-
Смерть - подобие сна, дай проснуться посланнику тюрков!”
... Долго плачет кобыз - заунывно и потусторонне,
Словно с жизнью играя в последние жуткие жмурки.

“Слух - жилище души... сон - ее пребыванье вне тела...
Не живой и не мертвый, я - медиум между мирами...”
Просыпается кам, извлеченный из транса умело
Мерным ритмом кобыза, придуманным этим же камом.



ГОЛОС ДРЕВНЕГО ТЮРКА

Я был с Тенгри, где мой Тенгри, мой высокий бог?
Если правишь не от бога, значит, невысок.

Я имел кагана, помню, где же мой каган?
Без правителя и веры не бывает стран.

Был когда-то целым миром, где мой цельный мир?
Был я некогда кумиром, ныне наг и сир.

Не смыкал я глаз ночами, видно, все не впрок.
Где вы ныне юг и север, запад и восток?!

Выи многих преклонял я, видно, проклят впрах,
На колени многих ставил нагоняя страх.

Или, может, я покинут благостью небес,
В наказанье что я Тенгри позабыл как бес.

Небо стало мне с овчинку, господом клянусь!
Как же ныне быть в весельи и не знать мне грусть?!

Ну, уж нет, с меня довольно! Эй, долой с пути!
Я же тюрк и с этой веры трудно мне сойти!

Я же тюрк, ушедший в степи зализать печаль!
Быть желаю, мне сошедших в небыль очень жаль!

Но и в жизни мало смысла, если в ней ты слаб.
В этой жизни я властитель, но никак не раб!

Я же тюрк, который мир весь яростью потряс,
Я еще не зачат предком притязал на власть.

Мои стяги развевались, где Евфрат и Тигр,
Я ведь первый зачинатель всех великих игр!

Я и время, и пространство сжал в тугой узде,
Все живое возглавляя всюду и везде!

Где, скажите, спасовал я? Разве был я глуп
Ад и рай ваш приторочив к своему седлу?!

Хмелем удали бескрайней увлекала даль.
И помалкивали боги, где б их не встречал...

Да, я стар и все же молод мой горячий нрав,
Ибо многое я видел, потому и прав!

Так услышьте предсказанье старого вождя:
“Не дождетесь, дорогие, не уйду уйдя!

Я еще пойду в походы, пыль подняв до туч,
Подражая всем кто мощен, честен и цветущ!

Я голодный, но не алчный, так-то вот, друзья!
Если мир с враждой покончит, кончу с ней и Читать далее...

Сегодная сходил на казахскую телепередачу. Приглашали вроде как поэта, а разговор почему-то свели к противостоянию ислама и тенгрианства. Оказывается я совсем как Сократ, смущаю молодежь, всяческими языческими завиральными идеями. И вообще, мешаю единству в нашей монолитной стране.
Задумка у них была хорошая - устроить мне такую "ласковую" обструкцию, но не получилось - аудитория не дала. В результате остались с носом сами устроители. С чем я их и поздравляю

[529x699]
АСАН КАЙГЫ (15 в.)

Ты время свое не ругай,
Зуд совершенства есть ложь.
Аргамака кляня своего,
Разве лучше коня ты найдешь?
Пусть и ястреб твой плох, но его
Заменит ли сокол чужой?
Своих мудрецов невзлюбя,
Где других заполучишь, сын мой?
Если хан не по нраву, пойми,
Что его не заменит другой!
Если что-то имеешь, цени,
Не пытайся принизить хулой.
Свою скромную шубу честя,
Где из атласа шубу найти?
Презирая круг близких, родных,
Одиночкой окажешься ты.
Не ценя аксакалов своих
Без совета пребудешь в пути.

КАЗТУГАН (15 в.)

С буграми висков, выпирающих в стынь,
В доспехах из плотных, блестящих пластин.
На вид, как султан, покоряю собой,
Стреляю украшенной шелком стрелой.
Искусному пастырю стольких отар
Не чужд мне ничуть красноречия дар.
Отбившихся вновь пригоняю в загон,
Я тот, кто исправит малейший уклон.
Всех пламенных биев наследник прямой,
Я - клык белопенный верблюда-самца,
Крылатый властитель озерных пространств.
Я тот, кто луну смог очистить от туч,
Кто солнце из марева вынул, могуч.
От бредней неверных и лжи мусульман,
Очистивший веру поэт Казтуган!



ШАЛКИИЗ (16 -17 вв.)

Если скакун мой арабской породы
Не станет первейшим в забеге,
Не нужно такого коня!
И если, когда я одену свой панцирь,
Мой конь не прогнется от ноши,
Стащите обратно меня!
Если дева моя не окажется чистой,
Как могу прикоснуться я к ней?
И, если острие шлема, сверкая,
Не выгнется месяцем светлым,
Что толку в браваде моей?

БУХАР (18 в.)

Аллах еще не честь,
Путь истины широк.
Не будет щедр скупец,
Не остановить поток.
И не задобрить смерть,
Не развязать узла.
Пусть и безбрежна степь,
В ней не зароешь зла.
И пусть ты сам старик,
Твой предок, знай, велик.
Так чти его, пока
Есть дух у старика.

МАХАМБЕТ (19 в.)

Боевого коня не седлая,
Без отточенной пики в руке,
Не проехав от края до края
Благодатных земель налегке;
На скаку тебенек не мочаля,
Не износив и потник до дыр,
Обходясь из еды только малым;
Пока сын, что охоч был до игр,
Став мужчиной, забудет начало;
Не срастаясь с конем в беге буден,
И опасность не чувствуя кожей,
Не едя на голодный желудок,
Не забыв о супружеском ложе;
Не попав под полуденный зной,
Не обласкан ни им, ни луной,
Продолжая скакать день и ночь,
Лишь бы прочь от врагов, лишь бы прочь!
Пока даже седло не сползет,
Не наблюдая созвездий полет,
Череп свой не считая подушкой,
Разве станешь ты воином лучшим?


Я дюжий ровно в два вершка,
Мои два выпуклы виска,
Похож я станом в тополька.
Широкоплеч я, с длинной шеей,
Для лука рук размах имею.
Когда касаемо врага,
Язык прикусывать не стану.
Мой конь саврасый ржет игриво,
Украшены и хвост, и грива.
И в рыси он как воск тягуч.
Сбиваю шлемы я, могуч.
При виде вражьих орд я рад,
У них знамена крал стократ.
Услышь, коль не слышал,
Меня знает весь свет.
Я – сын Утемиса,
Батыр Махамбет!


Эх, птица-чибис, страж озер,
Крылом ты крепок, шеей хил.
Я, Исатая потеряв,
Яд одиночества испил.
Эх, птица-чибис, сирый друг,
Я был заступником страны,
Теперь оттуда изгнан вон.
А ты озера озирал,
Но тоже их теперь лишен!
О, чибис мой, твой крут полет.
Но раз остался без озер,
То в этом кречет виноват.
А я, раз изгнан из страны,
Виню Джангира в том, мой брат.
Эх, говори, не говори,
Я, Махамбет, уж столько лет
Пучиной горечи объят.

***

Вон пестрое знамя чужое
Проносится на скаку.
Сверну ли его я в тугое
Подобье позора врагу?

Стрельбой из ружья озаренный
Настанет ли сладостный день,
Где буду устами мудрейших
На битву я благословлен.

Где ночью лисице подобный
Я буду мерзнуть, но ждать.
А днем, словно волк благородный,
Дорогу себе пролагать.

Где стынут лопатки от гнева,
Где сжал я копье с бунчуком…
Вверяя себя только небу,
Мечтаю о дне я таком.


***

Для нашего дела нужен верблюд
Из самой мощнейшей породы,
С башней между горбов – для стрелка.
Чтоб по самую грудь – в грязи,
Он рвался только вперед – ведь цель у нас далека.
Для нашего дела нужен герой,
Который и бровью не поведет,
Даже если будут ему,
Не сразу, а по одному,
Дробить на куски его ребра.


Сайга, говорят, дика,
Но, прежде всего, благородна.
Что попало не выпьет она,
И жует траву, преклонив колено.
Мы были подобны сайге,
Но вновь в окруженьи недобром.
И что же, тому мы не ропщем.
Не проклинаем Тенгри.
Но возможно ли это, когда
Топчут родителей наших
И кроют их матом?
Проклятье бесчестью такому.
Проклятье.

***

Достойный сын доблестных предков
Будет врагу только рад.
Подобно бурану, свиреп и упорен,
Он будет косить всех подряд.
Мне жаль недостойных, которым их скот
Дороже души, что одна.
Хочу им напомнить, что грива и хвост
Красят собой скакуна.
Ах, что мне скорбеть и что горевать,
Я знаю одно средь крови и вони,
Что если народ расправит всю стать,
Владетель Читать далее...

[700x527]
РИМСКИЕ МОТИВЫ


ОТ АВТОРА. Как известно, существуют два вида поэзии: нормативная и ненормативная. Последнюю еще называют альтернативной. А суть ее в том, что “низ” преобладает над “верхом”, либидо - над разумом, вытесненное - над вытесняемым. Ее стиль - это брань, эпатаж, анально-фаллические образы. Словом, это эстетический перевертыш, уравнивающий в правах попранные стороны человеческого естества.
Особенного расцвета такого рода поэзия достигает в переломные эпохи, когда положительное исчерпывает свой потенциал. Поэты как-то вдруг обнаруживают, что им нечего воспевать. Одический стиль вынужден профанироваться, или перейти к культу негации. Так, цезаристский Рим, растоптавший республиканские ценности рождает Катулла, средневековая Франция - Рабле и Франсуа Вийона, екатерининская Россия - Баркова.
Что касается нашего времени, оно, как стриптизерша перед телеобъективом, оголяется все больше. Боюсь, что скоро нечего будет оголять. И я думаю, что мое обращение непосредственно к поэтике римской античности более чем закономерно. Ведь и мы переживаем крах огромной империи и если что-то и видим вокруг, то только руины и пир во время чумы, т. е. разнузданный праздник голой витальности. Так всегда бывает, когда былые интеллектуальные парадигмы исчерпаны, а новые еще не наработаны. Поэтому мои РИМСКИЕ МОТИВЫ - это не стилизация, а попытка письма на несовпадающих цивилизационных и временных периодах. Видимо, ныне это единственное место, где поэт, отторгаемый отовсюду может объявить тотальную войну всему, что его отторгает. И если я, казах на пороге ХХI века как бы перевоплощаюсь в поэта античности, то это не отменяет той реальности, в которой я живу. А эта реальность - руины... Руины идей, представлений, ментальной предрасположенности, самой почвы, шатающейся под ногами. Но, на мой взгляд, рушится только то, что неспособно к жизни. И жалеть о руинах не стоит. Как писал Аристотель, бытие сущего проявляется многообразно. Только дай нам бог разглядеть его новые модусы.

Сердце чистым должно быть у поэта,
Но стихи его могут быть иными...
Г.В. КАТУЛЛ


Браво, Лесбия, вам! Что творится у вас на полянке?!
Злые козлища ль тут иль забывшие уд лесбиянки?

Гордый Фаллос, что сник? Видно, чистил не там ты, где нужно
Был когда-то велик, а теперь хоть выбрасывай в нужник.

Был когда-то стояч, а теперь ты висишь как мочало,
И ничто ничего от тебя, старина, не зачало.

Рядом старый козел... Он весь потом воняет на совесть,
То ли в лужу, а то жахнуть в воздух натужно готовясь.

Ох, удружит сейчас! Как затянет козлиную песню!
Впрочем “ода козла” - это даже почетно и лестно!

Фалл давно уж не тот... Он обмяк словно цезаря евнух...
Он не помнит напевов напыщенно-грозных и “древних”.

Он не помнит себя среди этой козлиной попойки,
Где его целовать все хотят так назойливо-бойко.

Так и жмутся к нему... Липнут словно от некого зуда.
Трахни “трагов”, о фалл, ну не будь хоть сегодня занудой!

Эй, козлы, наливай! Пью за ваши рога и копыта!
Я домой возвернуться обязан сегодня упитым!

Мне ни там, и ни здесь, и нигде не предвидится места,
Где ты, Лесбия, где? Только ты мне годишься в невесты.

***

Где ты, Лесбия, где? Дай мне лоно, я фалл твой стоячий!
Ты - кобыла моя, остальные все - жалкие клячи!

Я с тобой не стесняюсь ни мощи, ни шири, ни роста.
Но войти мне в тебя ныне стало ужасно непросто.

Нас с тобой разлучили... Мы ныне без ласки, без пищи.
Между нами анналы грязнее которых не сыщешь.

Между нами проходы бессильна пред коими клизма.
Что же в них победит - дух фашизма иль коммунизма?!

Что же в них победит - дух мудизма иль талмудизма?
Сколь терпеть эту вонь, даже если в ней запах харизмы?!

А вокруг полный штиль и нигде не видать колыханья!
Как тяжел этот дух, как миазмы спирают дыханье!

Может, в этом заду трупы сотен гиен что подохли?
Или стонут герои высоких трагедий Софокла?

Может, лошадь Бодлера на улицах горной столицы
Околела отвратно, чтоб снова поэту присниться?

Корнифиций, спаси, ныне фаллу и тошно, и плохо.
В этом жутком заду околела, наверно, эпоха...

***

Старый Фаллос, очнись! Твое место теперь на помойке!
Увядаешь, дружок! Тебе ныне не трахнуть и койки!

Демонтируй себя, ведь в тебе затаясь, словно в зайце,
Верноподданность спит, прикорнув на мохнатеньких яйцах.

Верноподданность спит на стволе, что свернулся как песик.
Верноподданость спит и лишь ласки хозяина просит.

Где же юность твоя? Где соблазны что вечно манили?
Где красотка с зубами острее чем у крокодила?

Где же ночи твои, полыхавшие заревом страсти?
Ты давно уж не тот и давно уж не те твои снасти.

Между тем как слепой, ты не видишь в себе ни изьяна,
Источая повсюду лишь запах руин и бурьяна.

Тебе всюду почет и услуги рабов и наложниц,
И ты рад проскрипеть на пирах всех без Читать далее...

МАГЖАН ЖУМАБАЕВ. СТИХОТВОРЕНИЯ

ИСПОВЕДЬ

Жизнь – море, где ни берега, ни дна.
Лишь усмехнется, шелестя, волна.
А мне уж скоро будет двадцать семь –
Пусть не старик я, знаю жизнь сполна.

Небытие мое прервала мать.
Встречал восходы, провожал закат.
С рождения плыву я против волн,
Пусть и свиреп, и грозен их накат.

С тех пор я встретил столько светлых зорь,
И тьма не раз скрывала весь простор.
Как начал мыслить, с сердцем я борюсь,
Я столько мог бы ей сказать в укор.

Смутьянка-сердце воли не дала,
Застыл и разум, опустив крыла.
Года бегут, их счет неумолим,
Безумная, сожми же удила!

Твоих приказов чуткий есаул,
Я и в огонь бросался, и тонул.
Прошли года, стою как перст, один,
За что меня втянула ты в разгул?

«Стань ветром!» - ты сказало мне, я стал,
Меж «рано», «поздно» я не выбирал.
Как буйный ветер бился я с огнем,
Пред ним в боязни я не замирал.

«Огнем ты стань!», так я уже горю,
Могу обжечь дыханием зарю.
Зола иль роза – мне ли их делить,
Я им как равным жар свой подарю.

«Водою стань!», так я потек, журча,
Змеей стелясь, что в образе ключа.
Завороженных музыкой моей,
Своим особым волшебством леча.

«Ты Солнцем стань!», как Солнце я смеюсь,
Я выше Солнца по накалу чувств.
Обняться с каждым я душевно рад,
Себя принизить этим не боюсь.

«Стань Месяцем!» - сказало ты. Плыву.
Скорблю по всем, кто не сорвет траву.
Сестра тоски, лью колдовской я свет,
Для всех в печали выгнувших главу.

«Влюбись!» - приказ был. И, к любви горазд,
Я мотыльком сгорал на углях глаз.
И в те лихие, колдовские дни
Из пепла саван мне бывал как раз.

«Рыдай, поэт!» - сказало ты, так что ж?
Я плакал словно после стольких гроз.
Ручьями крови я рыдал порой,
Когда уже не оставалось слез.

«Оставь родных!» - сказало ты, я тих,
Уж сколько лет скитаюсь без родных.
Пусть было много на пути невзгод,
Отца и близких не искал мой стих.

«Покинь Отчизну!». Я пустился в путь,
Я не был чуждым средь чужих ничуть.
Я постепенно стал для всех своим,
Понять пытаясь их живую суть.

«Беги богатства!». Разве ж я копил?
Свои объятья нищете раскрыл.
«Дерьмо – свинье, собаке - кость дороже!»,
Так говоря, развеял все я в пыль.

«Того, что нет найди!». Так я нашел.
«Луну достань!». Я на луну взошел.
Все, что просило, я исполнил, сердце.
А что взамен? Все тот же произвол!

Ты обмануло и предало вновь,
Мне через месяц двадцать семь годов.
А там и тридцать, там и сорок, что же,
Я пред Отчизной с чем предстать готов?

Мне через месяц будет двадцать семь,
А там и тридцать, там и сорок… Кем
Останусь я в людских воспоминаньях,
Когда уже исчезну я совсем.

Шальное сердце к небу лишь рвалось,
Пред ней был разум – нежеланный гость.
Отрава – юность, так я пил отраву,
Теперь печаль - и дом мой, и погост.

Я с разумом был явно не в ладах,
Теперь меня преследует лишь страх,
Однажды я уйду в сырую землю,
Так чем помянут мой остывший прах?

«Сам ветреный, он ветер лишь любил!
В огонь бросался очертя, дебил!
Безумец сам, он чтил огонь за Бога,
Огонь, не знавший меру чувств и сил!»

Иль скажут, что до времени увял,
К златой луне стремился вечно вдаль.
Как лев, что жаждал до луны допрыгнуть,
Разбился он, оставив нам печаль!»

Как Солнце он был рад всегда всему,
Был Солнцем он и ненавидел тьму.
Был Солнцем он, был на улыбку щедрым,
Так и ушел изогнутым в дугу.

Иль скажут, что певцом был красоты,
Что поверяли все ему мечты.
В дни радости и горя, может, скажут,
«Поэт, ты где, необходим нам ты!»

Иль, может быть, ко мне забудут путь,
Забвению мое имя предадут.
Возможно, и к могиле одинокой
В степи бескрайней люди не придут?..

Страна казахов, о, не обманись,
Я не в ответе за лихие дни.
Пусть суд твой будет праведным, раз судишь,
Я не виновен, сердце ты вини!

Безумно сердце, ей своей рукой
Хотелось солнца диск обнять златой.
Смеясь – целуя и целуя – плача,
Оно, погибнув, обретет покой!

КТО Я?

Я грозный лев, кто сдержит мой напор?
Я тигр, который устрашает взор.
Я в небе туча, на земле – буран,
Бушующий с равнин до самых гор.

Я в небе солнце, чьи лучи щедры,
Сын космоса, я ваш лишь до поры!
Я океан без берегов и дна,
Я весь приволье, нега и порыв!

Весь пламя я, ожгу, поберегись,
Я тот скакун быть ровней с коим – риск!
Пусть небо рухнет, иль земля – во прах,
Я усмехнусь лишь, одобряя жизнь!

Я не умру и дух мой не умрет,
Что смерти нет, не знает всякий сброд.
Я сам и царь, и сам себе – судья,
Совет мне даст лишь явный сумасброд.

Когда я добр, то мыслю как в раю,
Когда во гневе, ад в себе таю.
Нет близких мне, один я как Господь,
Заслужат ли рабы любовь мою?!

Лишь сам я бог, себе поклоны бью,
Мой слог – Коран, я свой лишь слог люблю.
Я окаянный и покаянный – я,
Дух прошлого, я кончил жизнь твою!




СОКРОВЕННОЕ

Когда я рад, забуду обо всем,
Не раз людьми обозван был глупцом.
Когда грущу я, мрачен как в аду,,
Но я отходчив, не живу я злом.

Когда смеюсь, смеюсь я без ума,
Когда я плачу, всюду Читать далее...

Магжан Жумабаев (1893-1938)

Прегрешение Шолпан

В год, когда Шолпан вышла замуж за Сарсенбая, встречаясь на отшибе с молодками, она тоже, как и все говорила, что нет в жизни отрады без ребенка. Однако, это были только слова: хоть Шолпан и повезло в том, что ей среди тысяч молоденьких казашек, продаваемых за калым, удалось в кои-то веки выйти замуж по любви, она в первые годы и вправду не хотела ребенка. Была ли она одна в просторной белой юрте, или предавалась любовным утехам в объятиях мужа, она внутренне молила лишь об одном: «Создатель, не дай мне ребенка!». Как это ни кощунственно, Шолпан думала, что с ребенком не будет в доме никакой отрады. Ей казалось, что если родится ребенок, он будет как колючка между мужем и ею. Шолпан остерегалась, что когда между столь удачно сошедшейся молодой парой появится чуждое третье существо, это может погасить, остудить их столь пламенную, столь страстную любовь. С этими мыслями она дни и ночи напролет молила бога только об одном: чтобы он не давал ей ребенка. Когда, алея подобно шелковому занавесу, с востока вставал рассвет, в тот час, когда другие люди, колотясь лбами о молитвенные коврики, валились на утреннюю молитву, прося у господа счастливого житья-бытья, неугасимого счастья, неисчислимых богатств, и, конечно же, детей, Шолпан, горестно вздыхая, молила об обратном – чтобы он не давал ей ребенка. И просила она это не оттого, что по природе не любила детей; ее заботило то, чтобы между мужем и ею не прервалась благая нить любви, чтобы никто не покушался на их святое чувство, которое связало их узами покрепче религиозных.
Возможно, безумные мольбы молодого пылкого сердца были услышаны, но Шолпан хоть и была замужем уже три года, так и не забеременела. И этому обстоятельству она была очень рада. За эти три года и муж ее, похоже, не тосковал о ребенке, в течение этих трех лет он не желал никого, кроме Шолпан, кроме ее опаляющих, нежных как купание в шелку, объятий. Казалось, его жизнь начиналась и заканчивалась с Шолпан, что она была его утренней и вечерней молитвой.
В этом мире не так глубоко море, как человеческая душа. Конечно, никто не мог проникнуть в глубину помыслов Сарсенбая, но как бы то ни было, Шолпан так казалось. И за эти три года она не услышала ни одного слова, не увидела ни одного поступка, которые заставили бы ее усомниться в этой своей мысли. О том, что жизнь без детей – напрасно прожитая жизнь, она слышала от многих других людей, но не от своего горячо любимого мужа. Это еще более укрепляло молодую женщину в ее правоте. Ведь для влюбленных священны не суры Корана, а слово возлюбленного.
Как бы наперегонки пролетали месяцы, стройной вереницей проходили годы, но Шолпан все больше утверждалась в мысли, что ребенка ей не нужно. Однако уж так устроен этот мир, что перемены и в природе, и в человеческой жизни, и в человеческом сознании готовятся исподволь, но наступают внезапно. Проходят месяц, два, три и наступает осень. Но наступление осени человек осознает не в эти три месяца. А именно в какой-то момент, в одну ночь чувствует, что пришла зябкая, плаксивая осень с морщинистым, дряблым лицом. Так случилось и с Шолпан, – ее неколебимое решение изменилось в одну ночь.
Эта была долгая зимняя ночь, нескончаемая как кружение веретена. Вечером, закончив возиться со скотиной, муж Шолпан зашел по-соседски в дом своего сверстника Нуржана. Этот его друг был женат пять лет и за это время нажил троих детей: двух мальчиков и одну девочку. Сарсенбай надолго задержался в доме Нуржана и задержался он там не из-за разговоров с Нуржаном, а из-за его детей. Там и в самом деле было не до разговоров, все смотрели на проказы малышни и весело смеялись. Вот сыновья Нуржана забавно что-то лопоча, пытаются спеть. Вот засучив рукава, поплевав в маленькие ладошки, схватив друг дружку за пояс, задорно вступают в борьбу. Вот кто-то из них ставит подножку, второй падает, а первый мальчик тоже споткнувшись, падает на второго. Взрослые весело смеются, зовут к себе мальчиков, по очереди их целуют. Отец Нуржана, подозвав внука, целует его и спереди, и сзади, ведь ребенок безгрешен с любой стороны. А младшая дочь Нуржана и вовсе казалась ангелом, такая милая в своей детской чистоте и непосредственности.
Захваченный этой шумной, веселой детской возней, Сарсенбай надолго задержался у Нуржана. Вместе со всеми он тоже смеялся, подзывал к себе детишек, говорил им что-то приятное, гладил по головкам. Когда наконец он вышел на улицу, в ауле все уже спали. Зайдя к себе домой он увидел, что и Шолпан легла спать, но, кажется, еще не заснула. Сарсенбай пристроился в постели рядом с женой, и, смеясь, стал рассказывать ей какие милые дети у Нуржана. Причем у него и в мыслях не было, что сам-то он бездетный… Его не волновало это обстоятельство, напротив, рассказывая о своем пребывании в доме Нуржана, он все время смеялся. И вот тогда-то у него как-то само собой вырвалась фраза, что дом с детьми – ярмарка, а дом без детей – могила. И вдруг Шолпан обожгло как молнией. Она поняла, что все Читать далее...