"Что с тобой дальше, девочка? Ты будешь одна, перестав общаться с необязательными людьми, обкромсав круг обязательных, не станешь спать с теми, кого не любишь (а как можно влюбиться, если даже ответить по телефону маме стоит нечеловеческих усилий) — это нетрудно, первое время все просто сводится к чтому чтобы выжить.

И вот все становится относительно спокойно и сносно, кошмары почти прекращаются, слезы все реже, телефон ставится на зарядку хоть иногда, а паре друзей ты даже можешь улыбнуься и говорить почти без усилия. Возвращаются маленькие радости: почитать книгу, погладить собак. Однажды ты, пропустив завтрак, вечером вспоминаешь, что еда бывает вкусной и улыбаешься. Тебе спокойно, а фотографии и старые тексты не вызывают ничего, кроме чувства неузнавания себя в главном герое; ничего не гложет кроме того, что ты больше ничего не помнишь, ничего не помнишь вообще.

Если раньше ты боялась выйти из дома, то теперь знаешь маршруты, по которым будешь ходить каждый день. Если не спится, можно пойти на улицу или позвать знакомого мальчика на чай, можно просто сесть на подоконник, свесив босые ноги, и посчитать горящие окошки в доме напротив. И это будет вся твоя жизнь; ты же излечилась, теперь страшное и болезненное исключено. Но живое и чудесное — тоже.

Но ты не сможешь понять — зачем. Раньше вопрос о цели не стоял как таковой, слишком занимал процесс; теперь единственный вопрос, который будет тебя заботить: «Все это хорошо, ребята, только нахера? Я теперь выгляжу на свои двадцать, трезвая, как новенькая, хожу в универ, берегу маму, жду весны — кстати, не напомните, для чего? Я все видела, я все попробовала, я узнала, чем кончаются самые сильные самообманы. Для чего я?».

А я. Таблетки и уколы на время убивают дрожь в руках — и можно писать. Я очень хочу встретить тебя сейчас, потому что недалеко есть граница, после которой редкие слезы от щемящих снов, которых не объяснить и не запомнить, могут стать нашей единственной причастностью к миру живых."