[350x600]
Патрик Каванах (1904 - 1967) - поэт, мало известный у нас, как, впрочем, и все великие не русские поэты практически для нас неизвестны, пока мы не прочитали их в оригинале. Но даже и на полу-известность Каванаху рассчитывать не приходится - его переводят в гомеопатических дозах и, очевидно, в большинстве случаев - по внутреннему велению, иногда совпадающему с задумками издателя. Так, Каванах до 1991 года был опубликован лишь в сборнике "Поэзия Ирландии" (1988) да ещё, кажется (надо уточнить), в "Западноевропейской поэзии XX века" из "БВЛ" - и всё. Следующая публикация состоялась только в 2006 году, в виде подборки каванаховских стихотворений в журнале "Иностранная литература" (№3). Однако даже и по этим редким публикациям, а главное, по всегда недурным переводам Г.Кружкова и Г. Стариковского, можно судить о - не будем говорить "масштабности" (где составляют точно масштабированные карты поэтических величин?) - но о глубине таланта Каванаха. Ведь талант таланту рознь - один растёт в ботву, другой - в корень. Т.е. в глубину, как в случае ирландского поэта.
В самой Ирландии он давно уже классик, а значит, и посмертно, вторично умерщвлен официальным почитанием и вынужденным признанием его таланта незаинтересованными людьми. Всё же думается, процент истинных ценителей поэзии что в Ирландии, что у нас (а жители Зелёной Страны, как говорят, и так весьма напоминают своим modus'ом vivendi восточных славян) - этот процент примерно одинаков. Так что живой нерв поэзии Каванаха сохранится этими обитателями поэтических катакомб в любом случае.
Меня поэзия Каванаха привлекла по двум причинам, и эти причины, по сути дела, не относятся к поэзии, а как бы предшествуют ей. Во-первых, поэт, как и я, не-поэт, прожил практически всю свою жизнь в местности, удалённой как от городской суеты, так и от городских же красот (впрочем,суетных). Каванах до сорока лет обитал в небольшой деревеньке, причём не как праздный мечтатель, а как самый обыкновенный фермер, пусть и мелкий. Сие мне знакомо: не далее как вчера я собственноручно отделял початки кукурузы от стеблей на одном из полей, мне принадлежащих - и как раз обдумывал пост о Каванахе.
Есть особая метафизика поля, которую можно понять, лишь долгое время проживая вблизи этого самого поля; вблизи полей и нив, и небольших лесов, и родников, бьющих из трещины под корнем дуба, например. Каванах всё это понимал, конечно.
Во-вторых, Каванах был человек с рецидивами озорства. Мне тоже это близко.
И в-третьих, наконец - характер у Каванаха был такой, что не приведи господь. Он открыто говорил всем, что он думает об этих "всех" - и поэтому его "неотёсанность", "наглость", и проч. и проч. стали притчей во языцех. Меня же - человека деликатного (на людях), и как-то обречённо деликатного (так как это не следствие воспитания, а какой-то психологический комплекс), всегда восхищали люди, смеющие брякнуть правду в глаза.

Октябрь

О лиственный желток, в аллеях парка
Ты, собираясь тлеть, предал огласке
Бессрочность бытия. Пускай насмарку
Идет мой век - я вечностью обласкан.

Похожий бриз, теплынь такую память
Удерживает с юности, как будто
Мне к жизни больше нечего прибавить,
Как бы она ни повернулась круто.

Я лучше припаду к асфальту, лишь бы
С землей делить ее дары и долю.
Октябрь пылает, как когда-то, рыжий,
Он грел меня у лисьих нор на поле.

Посев озимых. Плуга рыхлый след.
На плечи давят девятнадцать лет.

ДОРОГА НА ИННИСКИН: ИЮЛЬСКИЙ ВЕЧЕР

Велосипеды стайками летят:
Сегодня там у Бреннана танцуют.
Там недомолвок пряный аромат,
Там локти и ресницы интригуют.
Подходит время к девяти часам,
Дорога дремлет. Тени, силуэты
Не промелькнут, и недосуг шагам
Выпытывать булыжников секреты.
А у меня есть все, что я проклясть
Готов сейчас под этим звездным сводом.
(О, Александр Селкирк знал напасть
Быть королем, страною и народом!)
И я один с державою моей
Ночных цветений и ночных камней.

ЗВЕЗДА

Пламень погас
Над серебряной дальней грядой...
Как это звать — неужели
Просто звездой?

Сколько теперь
Ни вглядывайся в окоем,
Нет ничего —
Лишь облачный дым над холмом.

Руки свои
Ввысь простирая за ним,
Жду и молюсь: вернись,
О серафим!

ПАМЯТИ ОТЦА

Любого встречного старика
Я сравниваю с отцом,—
Когда он со смертью крутил роман
В ту осень, перед концом.


Я помню бродягу на Гарднер-стрит,
Взор синий в сетке морщин;
Он так обиженно посмотрел,
Как будто я — его сын.

Какой-то нищий, седой скрипач
Под лондонским фонарем
Всю душу вывернул из меня
Дрожащим своим смычком.

И каждый встречный старик,
Бредущий сквозь листопад,
Мне кажется, шепчет: «Я был твоим
Отцом — много лет назад».

ДЛИННЫЙ САД

Тот сад был весь от яблок золотистый,
Он протянулся между двух дорог.
Где курица скребла навоз душистый,
Карманы нам свои подставил бог.

Порхали мы средь зарослей бурьяна
На крыльях наших грубых башмаков,
И ржавые котлы, как барабаны,
Гремели там на свадьбах стариков.

Над нами королевские знамена —
Белье, что полоскалось на ветру,
Когда смотрели мы завороженно
На солнца предзакатную игру.

От яблок золотых клонились ветви,
Экспресс промчался, не замедлив ход;
И поняли, что будем мы бессмертны,
Пока мечтаем съесть чудесный плод,

Или с холма увидеть всю деревню,
И мельницу, и лавки, и кабак,
Где развлекают городские сплетни
За пивом засидевшихся зевак.

Когда скатилось солнце за Друмкеттон,
Качаясь, месяц сел на провода,
Мы поняли, как бог сошел на землю
И что поется в песенке дрозда.

Тот сад от спелых яблок золотился,
Гостеприимный, словно отчий дом,
На полдороге к западу, в Друмкеттон,
Где солнце ночевало за холмом.

К ЧЕРТЯМ ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ!

У здравого смысла
Все пресно и кисло.
Идя к нему в гости,
Надежду отбросьте.
С восторгами — глухо!
Чек от Святого Духа
Вам тут не оплатят.
И черт с ними! Хватит
Стихов слишком трезвых —
И тяжеловесных
Лежачих камней,
Зарастающих мхом
И лопухом.
Валяйтесь, каменья!
Но знайте, что все умозренья
Не стоят паренья!
Пусть доводы вески и вязки,
Но что уцелеет при встряске
От храма рассудка,
Когда протрубит нам Большая Побудка?
Не знаю,
Но предполагаю,
Что можно сквозь фортку дерзанья
К высотам познанья
Взлететь, как и прежде,
Без всяких колледжей.

Идущему за бороной

Поводья выпусти! К земле
Зерно летит - свободно - в ночь
Земли, как звезды в черной мгле, -
К бессмертию апрельских почв.

Зерно - всесильное, как плод
Познанья в книге Бытия.
Пусть Бог-Отец коней ведет
В завете ветхого жнивья.

Не верь соседской болтовне,
Не оставляющей следа.
Судьба оправдана вполне,
Лишь зазмеится борозда.

Пусть шепчет червь, что от копыт
И острых зубьев нет житья.
Тебя библейский пар роднит
Со всходом первым Бытия.

Шенкодуфф

Им север подавай, моим холмам, -
Церковную побелку Глассдраммонда
И тихий Армах, будто не для них
Восток алеет, - вот с кого пример
Брать надо было Лотовой жене.

Март вывернул карманы их в надежде
Разжиться хоть косым лучом, когда
Я в эти альпы уходил за сеном
Для умиравших с голода телят
На выгоне, вблизи от Роксаведжа,

А ветер мылил космы камышей,
И спрашивал погонщик: «Кто хозяин
Измученной земли, в чьих стылых гнездах
Перевелись бекасы, неужели -
Поэт? Тогда, о небо, как он беден!»
Мне сердце надрывала эта жалость.

Статуя

Она стоит в полях, прижав к груди
Дитя свое, чудовищна, надменна -
Гордыня, камнем ставшая среди
Роскоммонских канав. Бессмертна пена

Густых волос. Улыбка или вброд
По скулам наползающая похоть
Под складки рта. Не греческий рапсод,
Ее воспела дикая эпоха.

Я в Балладрине спрашивал о ней
И в Бойле узнавал. В ответ мне грубо:
- Она окаменела до корней,
Когда ухмылка иссушила губы.

- Поверьте, этот каменный урод
Назло вам всем к восходу оживет.

Мелким шрифтом

Они, как чистый помысел, летели
В порядке боевом на Инчикор -
Гусиный клин, и крыльев перебор
Затмил войны кривое рукоделье.
Крепись, я душу заклинал, итога
Не подвести в безумстве, не стыдись
Напоминать о том, что надо высь
Осваивать и прорываться к Богу.

В поисках идеала

Уже ноябрь, и ты - давно в бегах,
О нимфа, ускользнувшая, когда я
Тебя увидел и готов был в прах
Стереть всю мерзость мира, дорогая.

К тебе взывал и - выбился из сил,
Не ведая, что эта страсть пристрастна;
Ни капли ты не стоила чернил,
Ни слов моих, растраченных напрасно.

Фальшивый ангел, блажь ценою в грош,
Я все равно искал тебя с апреля
До сентября и прекратил труды,
Когда от жадности осталась дрожь
Дождей, но и в осенней прели
Я без толку ищу твои следы.

В том же духе

Ты издали щебечешь, будто слово,
Процеженное в лирном серебре,
Свой вензель оставляя мотыльково,
Как авторства бесспорность, на ковре
Моих стихов, но скоро, по наитью
Господнему, стерев печать греха,
Войдешь ко мне, отвергнув как событье
Бессмертье нерожденного стиха.
Они твердят, что песня - долговечней
Смычка и струн, но глупости в ответ
Я напишу корявый, человечий,
Не Богу предназначенный сонет.
И ты, о дева, позабыв жеманство,
Придешь ко мне, как времена - к пространству.

Этика

Не сеял хлеба - будь
Полынью твоя снедь.
Тебе - к каменьям льнуть,
Которым в лоб лететь.

Петь не умел - так вой,
Услышав медный гуд,
Пускай сырой травой
В гонг лешачихи бьют.

Когда с дроздом невмочь
Служить молебен - стой
Всю на коленях ночь
На лестнице пустой.

Сущий

Зеленый, голубой и желто-красный
Бог объявился на болоте.
Мы окунаемся в цветочную купель...
Где ветер мураву гонял в тычки
По захолустью, где и людям сложно
Поднять глаза, цветы во все зрачки
Глядят на Сущего, как будто вхожи
В иную жизнь. Фиалка, первоцвет,
Безумец ирис, прочие… ну что нам
Их имена, когда любви завет
Итожит Муза: «К этим топям сонным
Во всеоружьи вышел на подмогу
Крестьянский Бог, прекрасный Бог, ей-богу».

Зима

Рождество, говорят, на подходе, и зрелище серой,
Как шинель у солдата, земли подтверждает прогнозы.
Этот стих вписан набело в свитки коры на шпалерах
И зачитан до дыр между просинью неба и прозой
Заоконных проселков, где гравий скулит от напора
Устремленных куда-то людей, но другою дорогой
Я пройду - мимо баров, ведущихся в них разговоров.
Где набито битком, не нужна там поэта подмога.
Случившийся раньше, чем нам напророчили, холод
Вернул мне надежду, из душного вызволив плена:
Еще можно многое сделать - возьму и навстречу
Пущусь приключеньям, по-прежнему буен и молод,
А то и влюблюсь или выращу сына - мне жизнь по колено,
И две мировые не смогут меня искалечить.

ИЗ ПОЭМЫ «ВЕЛИКИЙ ГОЛОД»

XIII

О крестьянах
Рассуждают примерно так:
Крестьянин живет без тревог;
Он пашет и сеет
На своей идиллической ниве;
Он ест здоровую пищу,
Любит здоровых женщин,
Он сам себе хозяин, как в старину,
Он ведет простую
Крестьянскую жизнь.
Птичьи хоры поют — для него,
Под его ногами — цветы.
Он сердцем чист,
Он ясен душой,
Он может беседовать с богом, как Моисей,—
Крестьянин — плоть от плоти природы,
Словно конь или бык.
Туристы, притормозив, глазеют на влажное поле:

Вот — основа всех мировых культур
И всех религий,
Вот — источник, из которого черпает поэт
И музыкант.
Без крестьянина цивилизация бы погибла,
Привкус глины во рту — это необходимо певцу!
Туристы трогают свежие стебельки
И, переродившись душою,
Садятся за баранку и катятся дальше.
Крестьянин — неизвращенное божье творение,
В нем все добродетели,— к черту иронию!
Восславим пахаря, который сам наполовину растение:
Он реагирует на солнце и дождь и даже порой
Тоскует, что Творец его обделил —
Не возвел из подпочвы к сознательной радости бытия.
Он не был рожден слепым, и не всегда
Он слеп: разрывается пелена,
Если, скажем, камень на него упадет
Или инстинкт размноженья проснется.

Девушки проходят мимо,
И до него доходит с трудом,
Что он мужчина;
Но выхода нет.
Неужели и впрямь никакого исхода?
Нет исхода, нет исхода.

Коровы и лошади плодятся,
И картофельный клубень,
Прорастая, дает побеги и новые клубни,
Прежде чем сгнить в земле.
И оперенный птенец,
Выброшенный из гнезда,
Повторяет с начала родительский путь.
Лишь крестьянин на своем клочке земли
Прикреплен пуповиною грубой к материнскому лону —
Он ходит и ходит по кругу,
Словно коза на привязи,
И не может понять, почему так заведено.

Ни крушенья,
Ни драмы.
Просто жизнь — заурядная жизнь.
Не бешеный грохот мчащихся в небе коней,
Но размытая, вялая фабула настоящей трагедии —
Изнуренная кляча, бредущая по борозде.

ПАХАРЬ

Изнанку, что скрыта под лугом,
Являя на свет,
Зеленое крашу я плугом
В коричневый цвет.

Серебряной чайки паренье
Следя в вышине,
Я чувствую, как озаренье
Восходит во мне.

Мне слышится грай несогласный
Взлетевших ворон.
Я знаю, что к тайне прекрасной
Теперь приобщен.

Я вижу свет горний, свет вечный
Во мраке борозд.
О, истины миг бесконечный!
О, радость до звезд!

Друзьям

Это — только записка: напомнить друзьям,
Что из всех переделок я выполз и снова пью «гиннесс».
Я разгреб эту кучу обломков, весь мусор и хлам,
Бывший прежде моей цитаделью великой — и ценности вынес.
А немного же стоящего хранил этот дом:
Фотографии нескольких женщин, влекомых когда-то
К непохожести, к мужеству, сдобренному шутовством,—
Этим только и было жилище поэта богато.
Да еще я дорылся до улик, проливающих свет
На причину всех бед. Кое-что сохраним, в назиданье,
Для комедии будущей. Значит, вновь по парнасской скале,
Невзирая на грязь и смешки, что летят нам вослед,
Дальше вверх! — где не смогут пигмеи пришпилить к земле,
Где царят лишь любовь и закат. Вот и все. До свиданья.

СТРОКИ,
НАПИСАННЫЕ НА БЕРЕГУ БОЛЬШОГО КАНАЛА
В ДУБЛИНЕ НА СКАМЬЕ,
ВОЗДВИГНУТОЙ В ПАМЯТЬ МИССИС ДЕРМОТ О'БРАЙЕН

Почтите вот так же и память мою,—
Чтоб рядом, жару облегчая, журчала
Вода. Не надгробье, друзья, а скамью
Поставьте над зеленью мутной Канала.
Чтоб маленькой Ниагарою шлюз
Гремел вдалеке, не мешая безмолвью
Июльскому,— и шепоточками муз
Блаженные веяли листья и волны.
Вот лебедь вплывает, склонясь к своему отраженью,
Как будто прощенья прося за вторженье;
Вот длинная баржа проходит, брюхатая
Легендами Лиффи... Не много, не мало
Прошу я себе — ни плиты и ни статуи
Из бронзы — всего лишь скамьи у Канала.

[/*more]
[640x480]