Она любила Его.. А Он - никого не любил. Вернее, любил, но раньше, давно - и в любви разочаровался.
- Потому что нет её, любви! Потому что все..все Вы... такие непостоянные!
Поэтому при Нём Она о своих чувствах и не заговаривала: боялась рассердить.
А он всё равно сердился, даже когда она молчала:
- Это же уму непостижимо! Оставила бы ты меня в покое, так нет, всё время рядом вертится.
Ей было очень-очень больно, так, что даже хотелось плакать.
- Не могу.. - с горечью бормотала она. - Никак не могу..
- Чего не можешь?!
- Перестать быть с тобой рядом.
- А ты попробуй!
- Не получается..Это сильней меня.
- О Господи, и мне нужно каждый день, да нет, каждый час, каждую минуту это терпеть! - вскрикивал он и замолкал в исступлении безысходного гнева.
Но не всё было так просто. Не только Его равнодушие заставляло страдать Её. Дело в том, что вокруг него вилась ещё одна.. И эта одна была как-то легче, воздушней, что ли, чем Она; Она - первая и влюблённая.. Иногда Она слышала, как та, Другая, ворковала возле Него:
- О, ты такой надёжный, такой солидный..
- Хм.. Я действительно такой? - как будто неуверенно отвечал он.
- Такой, такой! Мне так приятно быть с тобой рядом..Встречаться с тобой.. - быстро-быстро лепетала та, другая.
- Гм..
- Ты просто блестящий!
- Но..
- Да-да!
И, что самое обидное, эта другая встречалась с Ним куда чаще, чем Она. В то время, как Она видела Его, скажем, пять раз, Другая имела счастье очутиться возле него раз в десять больше. По меньшей мере.
Вот что ещё добавляло Ей муки - присутствие той, Другой..С Ним рядом.
Казалось, страданиям Её не будет конца. Ведь сколько бы ни заговаривала она с Ним, в ответ слышала только упрёки в навязчивости, лишь равнодушие сквозило в Его голосе. Между тем, когда он говорил с Другой, от равнодушия не оставалось и следа. Вот что было обидно Ей, и горько, и невыносимо!
Но однажды случилось неожиданное. Однажды она увидела, как та, Другая, теряет свою ловкость и воздушность. Она как-то замедлялась, как будто тяжелела. И всё дальше и дальше отдалялась от Него. Как Она обрадовалась такой перемене!
Но - что это? - и сама Она, кажется, становилась медлительнее. Но при этом – о счастье! - приближалась к Нему.
Он же, кто и так никогда никуда не спешил, теперь застыл в совершенной монументальной неподвижности - впрочем, тоже не понимая, что же это происходит с ними со всеми.
- Милый! - влюблённым, но всё время будто извиняющимся голосом проговорила Она. - Мне кажется..Мне кажется, судьбе было угодно сделать так, чтобы мы оказались рядом!..Навсегда.
И действительно, она замерла в миллиметре от Него, который теперь смотрел прямо на Неё взглядом, полным удивления и, кажется, пока только начинающегося прозрения. Между тем как та, Другая, окончательно замерла далеко от них - и теперь ничем не угрожала Ей. Да-да, никак не мешала Ей наслаждаться близостью с Ним, любимым.
- Я понял! Понял! - вдруг выговорил он каким-то тягучим, будто неживым голосом. - Они..они..они остано..
И наступила тишина.
Потому что - сущая правда - настенные часы остановились.
И Он - часовая стрелка, и Она - минутная, и та, Другая - секундная - замерли на циферблате, прекратив свой бег, погрузившись в сон. Который, может статься, окажется вечным - ведь в давно не жилом доме вряд ли кто-то будет менять батарейки в старых настенных часах.
Но перед тем, как дом окончательно погрузился в безмолвие, минутная стрелка вдруг как-то вздрогнула на поддерживающей её пружине - и если в тот момент рядом оказался бы человек чуткий, он услышал бы последние Её слова:
- Рядом, рядом… навсегда...Лю-би-мый.

[523x698]

Предчувствия для частного детектива — штука весьма небесполезная. Хотя бы вот и в этот раз: когда ко мне в контору вкатился этот расплывшийся колобок по имени Уорд Бэбкок, тут же вылив на меня весь ушат своих горестей, мне следовало бы повнимательнее отнестись к ледяной дрожи, которая так и пронизала мой позвоночник.
— Кайзер? — осведомился он.— Кайзер Люповиц?
— Что ж, в моей лицензии именно так и значится,— парировал я.
— Мне нужна ваша помощь. Меня шантажируют! Умоляю!
Он трясся, как солист рок-ансамбля. Я пододвинул ему через стол стакан и бутылку пшеничной, которую всегда держу под руками для надобностей не вполне медицинских.
— Ну-ка расслабься. Потом все объяснишь.
— Вы... вы не расскажете моей жене?
Читать далее
[685x450]

(сочинено в припадке сентиментальности)

I

Жила-была на свете маленькая чайка, которая любила летать над океаном в предзакатный час и вычерчивать в небе всякие занятные фигуры.
-Это - ракушка! - говорила она и стремительно описывала в воздухе волнообразную параболу.
-Это - дельфин! - и чайка рисовала в воздухе конус, к которому потом приделывала два умозрительных треугольника - хвост и плавник.
-Как хорошо получилось! - радовалась она.
Эта чайка была настоящей художницей полёта.
Её картины, правда, никто не видел, кроме самой чайки, потому что нарисованы они были не красками, а воздухом во время небесных виражей. А для того, чтобы видеть такие картины, нужно обладать очень хорошим воображением.
Не все птицы, соседи чайки, могли, к сожалению, таковым похвастаться.
-Где же здесь ракушка? И при чём тут дельфин, если я его не вижу? - говорил, бывало, старый альбатрос, который, плотно закусив рыбой, любил иногда показать себя знатоком искусства.
-Уважаемый альбатрос, а вы представьте! - доброжелательно пыталась наставить его чайка на путь истинный. - Представьте, что вот это, - тут она взлетала в небо и стремительно начинала творить свои фигуры, - это - дельфин. Вот это, - она снова кружилась в воздухе, - ракушка, а это, - и чайка виртуозно заходила в пике и выворачивалась из него, - морской конёк!
Альбатрос наблюдал за перемещениями фантазёрки и спустя некоторое время давал свою оценку увиденному:
-Дельфин, как известно, состоит из гладкости и мокрости. Ракушка - из твёрдости и крепости, а морской конёк столь странное создание, что его состав вообще никому не известен. Ничего этого я здесь не увидел. У тебя все они состоят из неба и облаков, из облаков и неба, а это вовсе не соответствует действительности!
И альбатрос, разморенный обедом и отягощённый размышлениями, уходил вздремнуть на скалы.
Читать далее

[350x600]
Патрик Каванах (1904 - 1967) - поэт, мало известный у нас, как, впрочем, и все великие не русские поэты практически для нас неизвестны, пока мы не прочитали их в оригинале. Но даже и на полу-известность Каванаху рассчитывать не приходится - его переводят в гомеопатических дозах и, очевидно, в большинстве случаев - по внутреннему велению, иногда совпадающему с задумками издателя. Так, Каванах до 1991 года был опубликован лишь в сборнике "Поэзия Ирландии" (1988) да ещё, кажется (надо уточнить), в "Западноевропейской поэзии XX века" из "БВЛ" - и всё. Следующая публикация состоялась только в 2006 году, в виде подборки каванаховских стихотворений в журнале "Иностранная литература" (№3). Однако даже и по этим редким публикациям, а главное, по всегда недурным переводам Г.Кружкова и Г. Стариковского, можно судить о - не будем говорить "масштабности" (где составляют точно масштабированные карты поэтических величин?) - но о глубине таланта Каванаха. Ведь талант таланту рознь - один растёт в ботву, другой - в корень. Т.е. в глубину, как в случае ирландского поэта.
В самой Ирландии он давно уже классик, а значит, и посмертно, вторично умерщвлен официальным почитанием и вынужденным признанием его таланта незаинтересованными людьми. Всё же думается, процент истинных ценителей поэзии что в Ирландии, что у нас (а жители Зелёной Страны, как говорят, и так весьма напоминают своим modus'ом vivendi восточных славян) - этот процент примерно одинаков. Так что живой нерв поэзии Каванаха сохранится этими обитателями поэтических катакомб в любом случае.
Меня поэзия Каванаха привлекла по двум причинам, и эти причины, по сути дела, не относятся к поэзии, а как бы предшествуют ей. Во-первых, поэт, как и я, не-поэт, прожил практически всю свою жизнь в местности, удалённой как от городской суеты, так и от городских же красот (впрочем,суетных). Каванах до сорока лет обитал в небольшой деревеньке, причём не как праздный мечтатель, а как самый обыкновенный фермер, пусть и мелкий. Сие мне знакомо: не далее как вчера я собственноручно отделял початки кукурузы от стеблей на одном из полей, мне принадлежащих - и как раз обдумывал пост о Каванахе.
Есть особая метафизика поля, которую можно понять, лишь долгое время проживая вблизи этого самого поля; вблизи полей и нив, и небольших лесов, и родников, бьющих из трещины под корнем дуба, например. Каванах всё это понимал, конечно.
Во-вторых, Каванах был человек с рецидивами озорства. Мне тоже это близко.
И в-третьих, наконец - характер у Каванаха был такой, что не приведи господь. Он открыто говорил всем, что он думает об этих "всех" - и поэтому его "неотёсанность", "наглость", и проч. и проч. стали притчей во языцех. Меня же - человека деликатного (на людях), и как-то обречённо деликатного (так как это не следствие воспитания, а какой-то психологический комплекс), всегда восхищали люди, смеющие брякнуть правду в глаза.

Октябрь

О лиственный желток, в аллеях парка
Ты, собираясь тлеть, предал огласке
Бессрочность бытия. Пускай насмарку
Идет мой век - я вечностью обласкан.

Похожий бриз, теплынь такую память
Удерживает с юности, как будто
Мне к жизни больше нечего прибавить,
Как бы она ни повернулась круто.

Я лучше припаду к асфальту, лишь бы
С землей делить ее дары и долю.
Октябрь пылает, как когда-то, рыжий,
Он грел меня у лисьих нор на поле.

Посев озимых. Плуга рыхлый след.
На плечи давят девятнадцать лет.

Читать далее...

[255x360]

Всё-таки я люблю второстепенных поэтов. Позабытых, затерявшихся в потёмках истории литературы, прямо пропавших без вести.
(...Хотел ещё что-то умнющее написать, но, увы, двухдневная мигрень делает своё дело)
В общем, вот стихотворения Карла Гершельмана, поэта, прозаика и художника. Прожил значительную часть жизни (1899 — 1951) в Эстонии (в 2006 в Таллинне вышел томик его избранных сочинений, но его, конечно, не достать из моей тьмутаракани), учился в Одессе (что меня и заинтересовало: что, да как, да кто - была публикация в адэсской прессе).
Творчество его пронизано рефлексиями о смерти.
Поэзия Гершельмана мне напоминает сейчас, почему-то, такие прочные кубики, даже не кубики, а их остовы - из прочной серебряной проволоки (сама структура стихотворений), и вот эти остовы были окунуты в раствор акварели, синего цвета преимущественно (это у меня от передозировки кофеина?)
И ещё никак не могу понять - можно ли публиковать в лире посты... как это называется - под катом?
Однако, вот Гершельман:

***
Удалось однажды родиться.
Обещали — жизнь впереди.
От надежд голова кружится,
Сколько силы в плечах, в груди.

Вот и юность. — Теперь уже скоро?
Вот и старость. Где же, когда?
— За окном: решетка забора,
Телефонные провода.

Это все? — Конечно, до гроба.
Это жизнь? — А кто же? Она.
— Значит, это лишь так, для пробы,
Значит, будет еще одна.

***
А самое главное? — вот что:
Я живу и жизнь хороша,
Утром солнце из сада, ночью —
Робкий шорох карандаша.

Кто-то вывел меня из потемок,
Поведет он меня и впредь.
Жить доверчиво, как ребенок,
И доверчиво умереть.

И окончится все, как надо:
Если надо: навеки спать,
Если надо — солнце из сада
И стихи, и я сам — опять.

***
Сижу над стаканом чаю,
Вечерние окна глухи.
Я жизнь, как стихи, читаю,
Читаю жизнь, как стихи.

Поэма страниц на триста.
Читаю в один присест.
Растянуто, водянисто,
Лишь пара удачных мест.

Удачны отдельные строки,
Ну, скажем, первые сны
О том, что женские щеки
И розовы, и нежны.

Строки о первом романе:
Как в комнате у нее
Сидели в углу на диване,
Сидели — и это все.

О том, как лежал кадетом
В саду, в траву животом,
И были: сад разогретый
И я, и Жюль Верна том.

Или еще (не вчера ли):
В столовой, молча с женой,
И четко часы стучали,
Стучали часы надо мной...

Отдельные полные строки,
Насыщенной жизни клочки,
Беспримесной и глубокой,
Все прочее — пустяки.

Все прочее — нагроможденье
Пустых и случайных фраз.
Плохое стихосложенье,
Ненужно длинный рассказ

Про годы скучной работы,
Про то, как становишься стар.
Про службу, деньги, заботы
И вечной спешки угар,

И даже про климат гадкий,
Про дождь несносный наш...
Читаю все по порядку
И злобно грызу карандаш.

На каждом шагу заминка,
Вычеркиваю и рву.
Вот эти главы в корзинку,
Оставить одну строку.

Задумано — гениально.
Исполнено — ерунда.
С решительностью похвальной
В корзинку — и без следа.

Сижу над стаканом чаю,
Перебираю клочки.
Я жизнь, как стихи, читаю
Сквозь старческие очки.

***
Мне кто-то подарил окно в весенний сад
И складки легкие оконной занавески,
И сквозь окно в саду отвесных сосен ряд,
Их бурые стволы в косом закатном блеске.

Взволнованно слежу, как медленный закат
Беззвучно клонится, огромен, чист и ярок,
О, неужели Бог когда-нибудь назад
Свой удивительный потребует подарок.

Мы к этому дому, и к этой постели,
И к этому миру привыкнуть успели.
А было — ведь было! — совсем по-иному:
Ни этого мира, ни этого дома,

И было чернее, но чище и шире
В том странно-забытом, дожизненном мире.
Боимся мы смерти, грустим о потере,
И все же влечемся к таинственной двери,

И все же тоскуем о странной отчизне,
О странно-забытой,
дожизненной жизни...
Но дверь отворилась,
взошли на крыльцо,
Нам черное,
чистое
дышит в лицо.

***
В далекой вечности, когда я стану Богом
И наконец сполна вселенную создам,
Я вспомню налегке, как по земным дорогам
Я брел беспомощно, растерян и упрям.

И я пойму тогда, сквозь ласковую жалость,
Зачем такой смешной, в штанах и пиджаке
Стоял я у окна. И солнце расползалось
По лужам мартовским и по моей руке.

Интересно было бы оказаться в такой комнатке в таком доме... А здесь ещё много всякого: http://www.philipstraub.com/
[700x525]

[300x373]
В детстве я верил, что могу вызывать ветер. Для этого нужно было всего-навсего пропеть песню из заставки к сериалу "Робин Гуд", который в середине 80-х ЦТ показывало падким на всякую англоязычность отрокам и отроковицам. В сериале роль благородного разбойника и народного мстителя исполнял аглицкий же актёр Майкл Прайд. В него была тайно влюблена моя сестра, как и старшие сёстры всех моих однокашников. Да и нельзя было остаться к Майклу равнодушным. Даже мальчики почти влюбились в него, но не по причине его красоты, а из-за робиновой крутизны неимоверной: всех врагов поборол, всех дев спас, и то ли ещё будет в следующих сериях.
Так вот, чтобы вызвать ветер, нужно было пропеть следующее: "Ро-о-обин, Ро-о-обин, либэда-а-а"... Что означало последнее слово, не мог сказать в точности никто. Просто так чудилось при каждодневном прослушивании песенной заставки к фильму, и так все и пели, как чудилось. В языковом отношении дети у нас тогда были неиспорченные: знали только родной украинский, русский, да обязательный джентльменский набор обсценных лексем, впрочем, славянских по происхождению.
Когда выпадала безветренная погода, я бежал на улицу (а, может, никуда не бежал, так как уже и постоянно находился на улице) - и в очередной раз проводил свой эксперимент, в одиночестве или сам-друг. Пропевал-проговаривал "либэду" - и появлялся ветер! Не было такого случая, чтоб ветер не подул после "либэды", не откликнулся на моё дурацкое заклинание.
С тех пор прошло много-много лет. Я пересмотрел своё отношение к шерифу из Ноттингема, с грехом пополам читаю английские надписи на компакт-дисках, Майкл Прайд постарел, и, самое главное, сериальная песенка больше не действует на воздушные стихии.
Наверное, она на них действовать, только когда её пел ребёнок - но того ребёнка больше нет на свете. И ветер из моего детства никогда больше не прилетит ко мне.
Но всё же спасибо тебе, Майкл Прайд. Ты научил нас быть справедливыми и мужественными, поэтому нам удалось не разрыдаться, когда в один прекрасный день все наши заклинания потеряли силу - навсегда.

У Виктора Топорова очередное разлитие жёлчи и des mots heureux:

"Новые слова и новые смыслы существующих слов весь год обеспечивала экономика. Осенью всех всерьез и надолго напугали «деривативы» (как я уже объяснял на страницах журнала – квазиденьги в третьей степени). Вот вам свежий пример на «деривативы»: 10-томное собрание сочинений издает Андрей Битов. Первые два тома – это то, что он на самом деле за всю свою жизнь написал. Следующие четыре – то, что он написал о том, как писал первые два тома. И последние четыре – о том, как он писал первые два тома и описывал процесс их написания в томах с третьего по шестой. Собрание сочинений могло бы оказаться и двадцатитомным, и даже стотомным (исходя из того же принципа), если бы в США не рухнула ипотека. Только не спрашиваете, как одно связано с другим, - напрямую! Мир-то у нас глобалистский, а кризис – глобальный."
***
"Одно из главных языковых новшеств года тоже проходит по ведомству внешней политики. Я имею в виду «понуждение к миру» (в достойное развитие «братской помощи», «ограниченного контингента» и «наведения конституционного порядка»). Не «принуждение», заметьте, а «понуждение»! Совершенно новое слово, к которому трудно подобрать пояснительный пример.
Ну, скажем, так - говорят дети друг другу: «Мирись-мирись, больше не дерись!» Но это не понуждение, это призыв. А понуждение я представляю себе так: сажают маленького мальчика на горшочек и говорят ему: «Пись-пись!»… Хотя нет, это тоже призыв. А вот если то же самое «пись-пись» повторяют много раз подряд, одновременно не позволяя мальчику подняться с горшка… Да, это, безусловно, понуждение. Остается выяснить, что за птица такая «понуждение к миру».

Отсюда: www.online812.ru/2009/08/17/002/ 

Знаете ли вы, кто такая Оля Пыхович?
Поразмыслите немного, а затем, чтобы проверить правильность догадки  и  заодно  узнать  кое-что  новое  о джигите Багире, зоофиле Маугли и курящем самце гусеницы, пройдите  вот сюда: magazines.russ.ru/voplit/2009/2/eli12-pr.html

Впрочем,  дам  подсказку: О. Пыхович  неким  образом  связана  с  А.Милном. А кто  такой  А.Милн, вы  ещё  помните.

Жила-была река, которая не хотела впадать в море.
-Потому что я самобытная! - объясняла она. - Вы посмотрите, что у меня есть: подводные камни - раз, тихие омуты - два, донных коряг всяких - завались! Никуда никогда не впадала и впредь не намерена!
Так она текла себе помаленьку, действительно никуда не впадая.
Родник, из которого река брала исток, пытался вразумить своенравницу.
-Ну милая моя, ну доченька, ты же всё-таки должна куда-нибудь впасть! Ну как же это так - течёшь, течёшь, и...
-А что такого?! Кому я мешаю, вот интересно мне знать? Ваше дело, папаша, бить из земли, вот и бейте. Я - теку, так радуйтесь хотя бы этому! А то могла бы вообще бы взять бы и не течь!
Это, в общем, была вполне нагловатая речушка.
Но как она гордилась собой! Как она красовалась под тёплыми солнечными лучами перед окружающим её ландшафтом!
-Ландшафт, а ландшафт! - кокетничала она с ним. - Посмотри на меня - я ведь прекрасна.
Всегда углублённый в себя ландшафт лениво взглядывал на реку и медленно проговаривал басом:
-Хороша!
-Спасибо! - отвечала польщённая река.
Через некоторое время она снова интересовалась у неразговорчивого соседа:
-Эй, ландшафтик! Ну ландшафтичек же! Да ты спишь, что ли? Слушай... проснись немедленно! Красива я вот сейчас или нет? Ну же?
-Хороша! - так же кратко ответствовал ландшафт и снова погружался в молчание.
Река обижалась:
-Да ты смотришь на меня или нет?
Но потом успокаивалась и говорила самой себе:
-Да, я красива и самобытна! Самобытна и красива! Это я знаю и без всяких дурацких ландшафтов!
Она была просто уверена в этом.
Иногда, во время дождя, к реке спускалась пожилая и грузная тётушка туча.
-Дэточка, - обращалась она к упрямице, раскатисто грассируя громом, - ты всё-таки должна подумать о своём будущем. Ну что из тебя получится, если ты никуда не впадёшь? Тебе нужно заботиться о русле, в конце концов! Посмотри на своих сестёр, какие они подтянутые, а ты уже выходишь из берегов. Хоть о своей фигуре подумай!
Речка некоторое время обычно отмалчивалась из уважения к родственнице, но потом не выдерживала и шипела вполголоса:
-Знаете что, летели бы вы отсюда...
Однако туча была глуховата и продолжала свои увещевания:
-Кроме того, дэточка. Все твои сёстры уже давно впали в море и счастливы. Им в море хорошо. Они видят такие страны, что ты себе не представляешь. А что ты здесь видишь? Камыш? Какое дешёвое зрелище!
Река шипела все громче и громче:
-Говорю, мчались бы вы отсюда с попутным ветерком... скатертью дорожка...
Однако тугая на ухо туча представляла всё новые и новые доводы в пользу впадания:
-Там так много рыбы! А она настолько полезная! В ней есть фосфор для работы мозга. У тебя есть рыба? Ведь нету же? У тебя есть фосфор? Тоже нет. Боюсь, что у тебя, дэточка, нет и...
-Да иди ты, тётушка, куда подальше!!! - взрывалась река. - Достала уже! Лети-лети, карга старая! Да, карга! Да, старая! Ненавижу!
Остатки последнего уважения к родственнице испарялись, и река, взметнув волну, окатывала висящую низко-низко тучу водой с тиной вперемешку:
-Вот тебе!
-Боже ж мой, какая нахалка! - задыхаясь, хрипела туча. - Что это за поведение и что это за неслыханные слова! Фу, как не стыдно! - и она улетала, ахая и охая, и где-то уже на горизонте нервически вспыхивала молнией.
А река всё так же текла себе помаленьку и никуда не думала впадать.
Она повторяла про себя, как заклинание:
-Ясамобытнаясамомобытнаясамобытная. Якрасиваякрасиваякрасивая.
И снова:
-Ясамобытнаясамобытнаясамобытная. Яумницаумницаумница.
Так она сама себя успокаивала.
Время от времени к реке приходил туман.
-Ты всё здесь? - спрашивал он, таясь в высоких зарослях камыша и рогоза. - Ты всё здесь?
Река что-то бормотала, не обращая внимания на туман и не удосуживаясь отвечать на его вопросы.
-А я вчера был недалеко от моря. Оно такое... такое красивое! Особенно на рассвете. И оно ждёт тебя! Всё спрашивает, медленно перекатывая волны: почему ко мне не течёт та милая речка, о которой мне рассказывают её сёстры? Все-все реки вливаются в меня, а она не хочет почему-то... А я её жду. Я думаю о ней.
-Якрасиваякрасиваякрасивая. Ясамобытнаясамобытнаясамобы... Что ты сказал? - вдруг заинтересовалась река и прекратила своё бормотание.
-Я говорю, - море спрашивает: а ведь та речка самобытная, а мне очень интересны речки, которые самобытные... Я ведь сам самобытный и самобытных очень уважаю, потому что...
Река перебила туманные речи новым вопросом:
-Это море, море само так обо мне сказало?
-Ну да! - отвечал туман. - Читать далее...

Это была последняя жёлтая роза, расцветшая в цветнике. В самом начале сентября. По вечерам воздух уже становился опасно прохладным, как лезвие ножа, забытого на ночь в траве после весёлого пикника. И листья деревьев обрызгала ржавчина. Воробьи, ещё недавно оголтело носившееся стаями в поисках случайной добычи, куда-то исчезли. Осталась - жёлтая роза, вечерняя и утренняя прохлада, медленно падающие листья и дожди.
Дожди начались, как долгая унылая песня. Они лили и лили. И холодные струи стекали по лепесткам розы.
Но роза не знала, что дожди - печальные и холодные. Она радовалась всему, что видела вокруг.
-Ах, какие чудесно мокрые нити щекочут меня! Я сейчас засмеюсь! - она, кокетливо покачивая стеблем.
-Ух, какой бодрящий морозец подкрадывается ко мне по вечерам! И чего он только хочет от меня?
Её ослепительно жёлтый бутон весь день напролёт дрожал и вертелся во все стороны.
-Ох, как ласкает меня ветер! Как он любит меня! Но не так сильно, не так сильно - мой лепесток вот-вот улетит!
Ей было очень хорошо в этой начавшейся осени. Всё восхищало её, всему она радовалась. А когда однажды утром она увидела вокруг себя остро сверкающий белый песок, она едва не захлопала в листья.
-Ух! Как красиво! Как сказочно! А что будет дальше - дух захватывает, что я увижу завтра или послезавтра!
Ну очень хорошо было жёлтой розе в начале холодного, ветреного, дождливого сентября, с неожиданно ранним снежком.
И можно только предполагать, что увидела бы роза, останься она и дальше в цветнике... Но случилось вот что.

Однажды утром возле розы проходил мальчик - внук хозяйки цветника. Как же удивился он, увидев жёлтую, пусть несколько уже вяловатую, но ведь живую ещё, розу! Розу под полупрозрачным венчиком инея!
Он побежал с удивительной новостью к бабушке и уже через минуту они вдвоём стояли возле стойкого цветка.
-Почему она не мёрзнет, бабушка?
-Это особый сорт. К сожалению, когда морозы усилятся...
-Но я не хочу, не хочу! Я хочу видеть эту чудесную жёлтую розу и зимой! Я сейчас срежу цветок!
-Постой, постой. Ты срежешь цветок, и он завянет всё равно. Если ты хочешь, чтобы и зимой роза цвела... Давай, знаешь, что сделаем? Выкопаем её с корнем и посадим в большую кадку. Поставим возле печки - и роза, хочешь - не хочешь, не уснёт. И расцветёт, да ещё, глядишь, прямо под Новый год!
Так они и сделали.

***************
...Уже целую неделю роза стоит возле печки. Ей тепло, на неё не сыплются с неба холодные брызги и колючий снег. Ветер не треплет её лепестки... почему же ей так невыносимо грустно?
-Бабушка! Что с этой розой? Разве мы неправильно её посадили в кадку? Почему она вянет? Почему у неё осыпаются лепестки?
-Я и сама не знаю, внучек. Мы сделали всё по правилам... Может, слишком близко к печке поставили? Разве только это. Ведь и удобрения все, какие положено, она у нас получает. Странная роза...

***************
Посему розу было решено переставить на окно. А она чахла и чахла. И ничто ей не помогало. Она стала очень слаба.
-Я здесь, но почему - не там? - думала роза, и даже просто думать ей было тяжело. - Почему меня лишили снега, ветра, дождя и принесли к этому чудовищу с красной пастью, которое они называют печью? О, как мне грустно! О, если бы вернуться - туда... в тот мир... или он только... приснился мне? Где же он? Как туда вернуться?
Роза не знала... И уже сомневалась, что она росла когда-то совсем не на окне и не у печки.
И вот, когда она уже стала совершенно слаба, одним серым утром, роза вдруг взглянула в окно, но не так, как обычно она это делала - НА стекло, а ЗА стекло...

Боже! Там было - белым-бело!
-Это снег! - догадалась роза.
И она увидела, как по снегу метёт косматая позёмка.
-Это ветер!
А потом она заметила, как стекло окна покрывается каким-то причудливым изогнутым рисунком.
-Неужели это мороз?!
Так значит, ТОТ мир, её желанный мир, со всеми его радостями - там, за окном!
Вот что поняла роза в какую-то долю секунды.
О, любой ценой - туда!
И снова - жить!
ЖИТЬ-ЖИТЬ-ЖИТЬ!
...Роза собрала последние силы... Кадка подвинулась...
Затем раздался звон стекла, восторженный свист ветра, глухой удар.
И уже лёжа в сугробе, вся в щепах разбитой кадки, роза почувствовала, как её друг ветер ласково укрывает её мягким одеялом снега.
-О, мир! О, свобода! Друзья мои, как я люблю вас!
И в один момент мастерица позёмка намела вокруг освобождённой розы прекрасный белоснежный бутон.

**********
Но ещё долго внук и его бабушка не могли понять, как могло такое произойти. Кто разбил Читать далее...

"Есть люди, которые всю жизнь учатся, «лекции» и все, — и у них самое элементарное отношение к книге. Элементарное отношение к самомалейшему рассуждению, к стихотворению, к книге — которую начали читать.
А 12 лет школы за спиною. И есть «ученье рабо­ты», и уже почти начинают сами читать лекции.
Какое-то врожденное непредрасположение к книге, неприуготовленность к книге.
Отсюда я заключаю, что «книга родилась в мир» совсем особо, что это «новое чего-то рождение в мире» и далеко не все «способны к книге». Что есть люди, «врожденно к ней неспособные» — и такие, сколько бы ни учились, ни читали, ни старались, к ним «книга» так же не идет, как к корове «горб верблюда».
Я присутствовал раз при разговоре о стихотво­рениях одной не кончившей курс гимназии, и еще одной лет 20-ти, с молодым ученым, который не только «любит стихи», но и сам пишет стихи, при этом недурные, формально недурные, — «с рифма­ми» и «остроумные».
И то, что недоучившейся гимназистке было с по­луслова понятно, — именно понятны «тени» и «по­луоттенки» слов, выражений, синонимов, омонимов, «украшений» — ученому осталось целый вечер не­понятным. И он высокомерно спорил. Гимназистка же «взяла глаза в руки от удивления», — почти не веря и видя, что он ничего не понимает.
В спорах, в критике, в журналах — это сплошь и рядом. Редакторам журналов и издателям книг на ум не может прийти, что «ученый молодой человек» или «начинающий критик», приносящий им руко­пись или «к изданию — книгу», на самом деле не имел никакого отношения к книге, родился до Эль­зевиров, до Альдов и Гуттенберга, и есть, собствен­но, современник Франциска Ассизского, — хотя за­нимается «естествознанием» и «по убеждениям — позитивист». И вот он написал свою новую статью «по грамматике Грота» и с методами Бэкона и Милля: не догадываясь, что он родился вообще до кни­гопечатания.
То, что я говорю — очень важно, очень практич­но. Не было бы и не возникло бы половины споров, если бы люди были все одинаково «после книгопе­чатания». Но тайна великая «литературы и науки» заключается в том, что % 75 — 80 «пишущей и уче­ной братии» родились до Гуттенберга и в «породу книжности», в «геологическую породу книжности» — никак не вошли и самого ее «обоняния» не име­ют; что они суть еще троглодиты, питающиеся «мя­сом и костями убитых ими животных», — хотя уже писатели, критики, иногда — философы, читают лекции и составляют книги.
... Я книжен. И передаю это мое таинственное наблюдение."

Из книги Адриано Челентано "Рай - это белый конь, который никогда не потеет":

"В доме на улице Глюка я познал счастье. Я впервые заметил, что счастлив. Это случилось так. Мне было четыре года, и мама имела постоянную привычку отправлять меня в постель после обеда, особенно летом. Но я редко засыпал. Она укладывала меня насильно, и я просил: “Нет, мама”. Каждый день та же история. “Мама, но сегодня я не хочу спать, я хочу играть”. “Нет, сначала поспи, а потом поиграешь”. В общем, в кровати я кувыркался, падал и тому подобное, пока, обессиленный, не засыпал. Засыпал я в последние полчаса. Но в тот раз я заснул сразу и проснулся раньше. Я заснул, проснулся и встал. Все мои друзья тоже отправлялись спать после обеда, и после отдыха мы встречались внизу, чтобы идти играть. И, так как летом я всегда ходил босиком, и мои друзья ходили босиком, мы выходили на улицу босиком прямо с утра. И это было прекрасно – выйти, не надевая обувь. То есть, слезть с кровати и продолжать, как будто День был прекрасный. Небо было таким голубым, что дома резко выделялись на фоне этой глубочайшей лазури, и солнце делило двор надвое: на свет и тень. И я остановился, залюбовавшись этой картиной. Я стоял посреди двора и смотрел на маму, штопавшую чулок. И на тетю. Они иногда перебрасывались словами. Я ждал, когда придут мои друзья, сидя на земле, и она была горячая. Я сказал себе: ”Как же хорошо! Я просто счастлив, что родился. Смотри, как красиво, просто прекрасно - солнце, небо! И тетя тоже хорошая, и мама, которая шьет. И вообще, мне нравится все, земля, этот теплый пол”. Я лег. Я был так счастлив, что поцеловал землю. Потом я поднялся и задумался: “Однако, это странно, что я замечаю, что мне сейчас хорошо”. Меня поразил тот факт, что я отмечаю, что счастлив. Потому что обычно об этом вспоминают после, по прошествии времени. Говорят: “Помнишь, как было хорошо...” Но в ту минуту я не говорил “Помнишь...” Я был счастлив, и знал об этом в тот же самый момент."

***
Я сам несколько раз в жизни испытывал такое состояние - осознание счастья, настигшего меня прямо "сейчас". Поводом к этому служило иногда нечто совершенно банальное, вроде покупки жевательной резинки (да-да!) или вообще непонятно было, почему я счастлив, с какой такой радости.
Так, я помню, как в детстве я с родителями поехал в Одессу на нашем автомобиле (родители отправились туда "пошоппинговать"), и мне купили, между прочим, пакетик жвачки - мятной, такой "пластиночной", штук 5 пластинок было в упаковке. И когда мы ехали домой, а был уже вечер, темно, я лежал на заднем сиденье, и, держа в руке эту упаковку, чувствовал, что счастлив - незатейливым счастьем обладателя вот этой вещи... Не знаю, были ли тогда жевательные резинки так распространены, как теперь, скорее всего, нет, и по этой причине ещё - "у меня есть то, чего нет у других!" - я был счастлив. Это, ей-богу, странно.
Потом, помню, я был счастлив, и осознавал это очень ярко, в месте, совершенно не подходящем для того, чтобы чувствовать себя счастливым. Абсолютно не подходящем. И однако же мне хотелось петь и танцевать, и я всё-таки подпрыгнул раза два до потолка, когда никто не видел.
Вот эти два момента. Может, были ещё и другие, но сейчас помню только эти два.
Я подозреваю, что состояние счастья, в отличие от состояния радости, мало зависит от внешних причин. Вернее, причины эти глубоко скрыты и трудно находимы. Это похоже на то, что вот как будто мы живём своей жизнью, "встаём, ложимся, щёки бреем", а в это время наша душа совершает какое-то магическое путешествие. По миру нашему и не нашему, дольнему и горнему. И вот она попадает в такой воздушный поток и несётся там на сумасшедшей высоте, как чайка над морем. И внезапно складывает крылья и залихватски устремляется вниз, за невидимой рыбой на поверхности вод.
И в этот момент её свободного падения - ах! - помните, как в детстве мы качались на качелях и сердце замирало и хотело вылететь (вверх-вверх-внииииииз!) - так вот, в этот момент мы испытываем приступ счастья. Иногда - в самых неподходящих, с точки зрения обыденного сознания, условиях.
Но чайка-душа поймала свою добычу в водах неведомого мира! И мы подпрыгиваем до потолка.


[595x450]

Придумал же кто-то!
[676x584]

[448x336]
У всех небольших городков на морском побережье летом першит в горле от цветущей амброзии.
Распластанные под душным одеялом жары, они зачарованно слушают дальние громы, возвещающие о желанной прохладе. Циркули молний между тем чертят круги далеко в море.
"Вода притягивает воду" - говорят старики. Они также делят облака на "хмары-бабы" и "хмары-деды". От их громкого соития чудесно появляются на свет барабаны дождя, гитары ветра, цимбалы града. Новорожденный оркестр мчится над городом, как сумасшедший босиком по лужам. Тогда зонты стреляют в небо охапками брызг и на стёклах окон появляются прозрачные стрелы, но не кружки.
Город, закрыв глаза, замирает под пронзительным небесным душем. Одеяло разорвано в клочья. На головах памятников зелёные монетки акаций.
Аккерман - это Зурбаган, выучивший сто языков и забывший родной гриновский. Хоть от города до моря - рукой подать, но стоит он всё же на берегу лимана. Бычки запутываются в водорослях, водоросли запутываются в сетях, сети приносят на лиман рыбаки-матерщинники, а одно кило бычков покупает на рынке некая женщина, которая, наконец, и находит в желудке бычка пригоршню песка и золотой перстень.
В июльский полдень улицы Аккермана как русла притоков Леты, выложенные булыжником. Ближе к вечеру - как коридоры погребов. Ночью у них загораются кошачьи глаза и автомобильные фары.
Крепость - это каменное сердце города. Ров зовёт, как бездна, а стены ждут взглядов, как осады. Греки, римляне, генуэзцы, турки, румыны... И прочая, и прочая, и прочая - правят незримо в этой стране холодных стен и упрямых былинок, ищущих трещин между камней.
Пушкин, конечно, поднимался на крепостную башню, вспоминал о римском изгнаннике, потом что-то писал тростью на песке. Свирепый ветер с лимана стёр все надписи до единой и для надёжности засыпал место охапкой сухих листьев.
Когда умерла старуха Изергиль, и виноградники возле Аккермана выкорчевали из-за филлоксеры, в город приезжал Артист. Он пел и картавил для горстки изгнанников, говоривших нервно по-русски. Пел, не накладывая грима, потому что не грим делает Пьеро.
[448x336]
Войны и оккупации как вина и яды пьянили город. Он впадал в безумие, а то вдруг подтягивался как-то и жил дальше и был корректен, как бухгалтер - старый холостяк. Но иногда загуливал. Бил витрины и бутылки, ходил на парады расхристанный. Прощали, ибо никуда от него не деться, старого.
В городе можно жить, прячась, но напоказ. Дудаевцы поют свои песни в кафе, владыки злата и булата. Давно забытый всеми вор вспоминает о былой славе и плачет на кладбищах.
У церквей горят купола и снова отстраиваются, святые источники текут обильно, как слёзы восставшего с одра паралитика.
Что-то здесь проходит безвозвратно (кто теперь заправляет сифоны и играет в морской бой на игровых автоматах?), что-то останется навсегда (а вот что? здания? воздух? шорох волн у плит старого причала?).
Когда-то, уже, кажется, давно, в этом городе родился я.
Господи, благослови эту обитель памяти и ожиданий и отправь меня в дальнюю дорогу. Я готов идти.




[699x416]



[700x517]



[699x562]

[250x380]
Есть такая писательница - Карен Бликсен. Вернее - была, так как умерла она в 1962 году (а родилась в 1885). Она датчанка, но писала книги на английском и французском и собственноручно потом их переводила на родной язык. Вот только что прочитал, что о Бликсен сообщается в Википедии - и, честно говоря, ужаснулся (цитирую): "отец покончил с собой в 1895 г., узнав, что болен наследственным сифилисом". Но мало того, "в 1914 вышла замуж за двоюродного брата, шведского охотника и писателя Брора фон Бликсен-Финеке, с которым отправилась в Кению осваивать кофейную плантацию, чем и занималась до 1921, когда обнаружилось, что супруг заразил её сифилисом, после чего супруги разъехались, а в 1925 развелись". Да что ж это за сифилитическое проклятие? Далее: "в 1926—1931 гг. Бликсен сблизилась с путешественником и охотником Деннисом Финчем Хаттоном, пережила две неудачные беременности, после его гибели в авиакатастрофе оставила плантацию, вернулась в Европу и целиком занялась литературой". О, Господи - испытание за испытанием. Теперь я понимаю, почему она ТАК выглядела в старости. А в молодости вот какой она была (фото слева; целая морока с размещением этих картинок, ей-богу!)
О жизни на плантации Бликсен написала в книге "Прощай, Африка!". Я в электронном виде скачал эту книгу из сети, но руки и очи пока до неё не доходят. Чем-то эта книга, по-моему, напоминает "Уолдена" Генри Торо - только тот жил в глуши (но не совсем в глуши) лесной, а Бликсен - в дебрях африканского края, упражняясь в аскетизме каждодневного своего существования там (всё-таки условия и сам способ жизни в Африке - отнюдь не среднеевропейский).
Но я хочу рассказать о другой её книге...
Да, конечно, Карен Бликсен мало кто знает - у нас здесь, на постсоветском, пост... культурном, постисторическом (история именно у нас, по Фукуяме, закончилась, и плавно перетекла в регресс историек и анекдотов), в общем, пост каком угодно пространстве. Книги удивительной (да-да) датчанки у нас издавались редко - пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать случаи. Ну вот, смотрите: "Пир Бабетты" - в 1990 и ещё раз в 2002, "Прощай, Африка" - в 1997, потом книга "Из Африки" (та же "Прощай...", но под другим названием, что ли?), и "Старый странствующий рыцарь" в 1996. Это так в Википедии сообщается, но я-то знаю, что была ещё одна книга Бликсен.
"А было это так..." (как герой Евгения Леонова в старом глуповатом фильме мечтательно щурюсь и начинаю рассказ...) Тогда я как раз, покинув на время родные пенаты, поехал в пенаты двоюродные - то есть в город Одессу на сдачу сессии, на сбычу мечт. Каких? Конечно, накупить побольше книжной продукции во время оного сессионного промежутка. Чем я и успешно занимался в свободное от потебней и прочих энклитиков время, рыская в основном по букинистическим лавочкам и букиноидным развалам. В Одессе есть такое "Куликово поле" - площадь возле какого-то административного здания (кто там сидит, губернатор, что ли?), в десяти минутах ходьбы от Привоза. И возле того поля есть тропка асфальтированная, выходящая к площади же, но Итальянской. Вдоль той тропинки на такой небольшой отделанной мрамором стеночке раскладывают каждое недождливое утро книгопродавцы свой заманчивый скарб - книги, книжищи, книжонки, книженьки. И я там был, правда, ни мёд (аллергия), ни пиво (не люблю) не пил, но часто покупал обветшалый, чего греха таить, товар. Но зато по приемлемым ценам. И главное - иногда такой товар, который не найти нигде, кроме как в Моссель... то есть вот здесь вот, на книжных этих развалах.
Была зима. Но снег не падал. Позёмка злая не мела. А дальше - прозой: я, уже немного дрожа, но не от предвкушения, а от начинающейся лихорадки гриппа, в тот день в очередной раз подошёл к развалам, влекомый... чёрт его знает чем, скорей всего просто по привычке. Тут-то я и увидел книгу в синей обложке с претензией на серебряное тиснение. Называлась она "СЕМЬ ФАНТАСТИЧЕСКИХ ИСТОРИЙ". Написала эти аж семь историй некая неведомая мне тогда Карен Бликсен. Издательство - "Северо-Запад", Спб., 1993. Что такое, кто такая - неизвестно, но почему-то решил купить. А в самом деле, почему? Да потому, наверное, что в аннотации было написано: эта книга - собрание новелл в готическом стиле. А готический стиль (не готов и не архитектурную стародавнюю готику, хотя и её тоже, а готику литературную, вот тут, что "предромантизм") - готический стиль я люблю.
А потом я заболел этим своим Читать далее...

Вода течёт по острым камням в глубине волшебной страны. Из родника, вырытого ударом упавшей древней ели - за полем пшеницы и маков. Это холодная, даже морозная вода. Но как ярко в ней отражается луна в дни полнолуния. Эту воду с луной жадно пьёшь и не можешь напиться ею.
Чернильные, густые тени обступают тебя даже днём, когда ты пробираешься через лес в глубине волшебной страны.
Этот лес - без деревьев. Он из камня. Каменный лес. И по подножиям этих камней течёт ослепительно-студёная вода елового родника.
Камни - совершенно различных, трудно представимых форм. Одни - похожи на камни, другие - на отрубленные пальцы великана, третьи - на окостеневшие цветы: гвоздики, розы, первоцветы.
Случайно я обнаружил здесь камень, похожий на меня самого. Он стоял возле другого, похожего просто на камень. Я вгляделся внимательно в своего двойника.
Это был серого цвета каменный человек с оранжевыми искрами, мерцающими на шершавой поверхности недвижного тела. Подбородок вытянут, глаза открыты и в них - блеклое отражение то луны, то ярких звёзд в ночном небе. Руки прижаты к груди.
Почему-то он замер на своём месте и, в отличие от меня, не собирался покидать свой пост в этом странном лесу. Он стоял как стражник там, в глубине волшебной страны.
И только теперь, вспоминая его, решительного в своей неподвижности, я понимаю, что то был - именно я, я сам, а кто-то другой... Кто-то другой... с тех пор пошёл бродить по свету вместо меня.
Однако кто же я сейчас?
Мне некогда об этом думать. Я бегу, бегу по мягкому, выстланному водорослями руслу и яростно, сияя серебряным отсветом в ночи, хлещу своими мокрыми волосами по ступням каменного болвана, навеки застывшего в лесу мёртвых камней. В глубине волшебной страны.

Из земли произрастает земля. В комочках мягкой земли - ещё и ещё земля.
("Сделал брение, помазал мои глаза и сказал мне...")
В земле - земля. И в ней, и у неё - есть свои вены, своя печень, своё сердце, своя селезёнка - свой человек. Это земляной человек. Его тело - это земля. Он живёт в каждом комке поднимаемой к солнцу почвы. Я видел его глаза, выглянувшие из-под панциря запёкшегося на солнце грунта. У него синие глаза с красными зрачками. Он улыбнулся мне. Это земляной человек.
Он прошептал: "Я здесь". И я увидел, вслед за синими глазами, большие руки таинственного труженика. Он месит ими самого себя, взбивает, как тесто, переворачивает своё тело и подставляет его лучам солнца.
Ночью он уходит вглубь, ещё глубже, он грызёт корни винограда и орешника и высасывает из них, разжёванных, живящую влагу вкусной воды. Дождевые черви отдыхают в полночь на его голове.
Такой большой и необозримый, что рот его от скулы отстоит, как июнь от августа.
Я ощущаю голыми пятками мощные, глухие удары его земляного сердца. Сейчас он дремлет, в полдень, смежив глаза, и только тёплое ароматное дыхание со свистом вырывается из его гортани, запрятанной в глубине земли.
Это земляной человек.

...Необходимо было готовиться к написанию дипломной работы, упорядочивать текст, выправлять комментарии - и надо же было такому случиться, что в библиотечной картотеке я наткнулся на фамилию "Розанов", притом именно - "Розанов В.В.", и, конечно, новеллы-проблемы автора-бабели-лютовы-дискурсы-шмискурсы-корреляты были отложены даже не в долгий ящик, а просто в сторону. По интеллектуальной насыщенности эти часы за чтением Розанова - лихорадочным чтением, пропускающим многие страницы, ибо просто - не успеть иначе дочитать до конца недели - так вот, по духовной насыщенности эти чтения были одной из самых обильных библиофа...гических (?) трапез в моей жизни. Розанова я открыл для себя, конечно, задолго до тех библиотечных грёз под видом бдений, но путешествия вместе с увлекающимся мыслителем "во дворе язычников" и "в мире нерешённого и неясного" были - и будут - незабываемы.
Исписал я тогда цитатами из Розанова целую толстенную тетрадь.
А теперь у меня завелась "тетрадь" виртуальная (даже несколько "тетрадей"). И вот - не пропадать же добру - здесь я периодически буду приводить самые интересные (для меня в первую очередь) цитаты из Розанова. Они могут быть не связаны по смыслу друг с другом, но это как раз и будет в розановском духе.
..........................................................................

Главное в христианстве - не Евангелие. Главное - сам человек и тот сок, который он дал из себя, реагируя на Евангелие. Христианство в страшной тяжеловесности своей, необозримом объёме, невыразимой красоте и есть застывший и ставший вечным, наконец, ставший осязаемым и видимым этот сок души человеческой, - подобно как камень и янтарь, вытекающий из ствола дерева. Дерево - человек: Евангелие его секло, царапало, запечатлевало - и всё тёк и тёк сок, там тёк, везде тёк, потом застывал, принимал формы, и вот это-то, т.е. сок человеческий, текший в ответ на Евангелие, и есть "христианство", "христианская цивилизация", "христианская культура", "христианская жизнь". Вся эта янтарность, пахучесть христианства - от сердца человеческого, восприимчивого, благородного. Молитва, конечно, - к Богу. Но молитва - из человека. В эмпирической действительности всё-таки молящийся человек есть главное, есть постоянное зрелище религии, есть факт религии... а прочее - именно "неведомое и высшее", что, конечно, есть, но мы его не можем ни ухватить, ни созерцать, ни рассуждать о нём.