[255x360]

Всё-таки я люблю второстепенных поэтов. Позабытых, затерявшихся в потёмках истории литературы, прямо пропавших без вести.
(...Хотел ещё что-то умнющее написать, но, увы, двухдневная мигрень делает своё дело)
В общем, вот стихотворения Карла Гершельмана, поэта, прозаика и художника. Прожил значительную часть жизни (1899 — 1951) в Эстонии (в 2006 в Таллинне вышел томик его избранных сочинений, но его, конечно, не достать из моей тьмутаракани), учился в Одессе (что меня и заинтересовало: что, да как, да кто - была публикация в адэсской прессе).
Творчество его пронизано рефлексиями о смерти.
Поэзия Гершельмана мне напоминает сейчас, почему-то, такие прочные кубики, даже не кубики, а их остовы - из прочной серебряной проволоки (сама структура стихотворений), и вот эти остовы были окунуты в раствор акварели, синего цвета преимущественно (это у меня от передозировки кофеина?)
И ещё никак не могу понять - можно ли публиковать в лире посты... как это называется - под катом?
Однако, вот Гершельман:

***
Удалось однажды родиться.
Обещали — жизнь впереди.
От надежд голова кружится,
Сколько силы в плечах, в груди.

Вот и юность. — Теперь уже скоро?
Вот и старость. Где же, когда?
— За окном: решетка забора,
Телефонные провода.

Это все? — Конечно, до гроба.
Это жизнь? — А кто же? Она.
— Значит, это лишь так, для пробы,
Значит, будет еще одна.

***
А самое главное? — вот что:
Я живу и жизнь хороша,
Утром солнце из сада, ночью —
Робкий шорох карандаша.

Кто-то вывел меня из потемок,
Поведет он меня и впредь.
Жить доверчиво, как ребенок,
И доверчиво умереть.

И окончится все, как надо:
Если надо: навеки спать,
Если надо — солнце из сада
И стихи, и я сам — опять.

***
Сижу над стаканом чаю,
Вечерние окна глухи.
Я жизнь, как стихи, читаю,
Читаю жизнь, как стихи.

Поэма страниц на триста.
Читаю в один присест.
Растянуто, водянисто,
Лишь пара удачных мест.

Удачны отдельные строки,
Ну, скажем, первые сны
О том, что женские щеки
И розовы, и нежны.

Строки о первом романе:
Как в комнате у нее
Сидели в углу на диване,
Сидели — и это все.

О том, как лежал кадетом
В саду, в траву животом,
И были: сад разогретый
И я, и Жюль Верна том.

Или еще (не вчера ли):
В столовой, молча с женой,
И четко часы стучали,
Стучали часы надо мной...

Отдельные полные строки,
Насыщенной жизни клочки,
Беспримесной и глубокой,
Все прочее — пустяки.

Все прочее — нагроможденье
Пустых и случайных фраз.
Плохое стихосложенье,
Ненужно длинный рассказ

Про годы скучной работы,
Про то, как становишься стар.
Про службу, деньги, заботы
И вечной спешки угар,

И даже про климат гадкий,
Про дождь несносный наш...
Читаю все по порядку
И злобно грызу карандаш.

На каждом шагу заминка,
Вычеркиваю и рву.
Вот эти главы в корзинку,
Оставить одну строку.

Задумано — гениально.
Исполнено — ерунда.
С решительностью похвальной
В корзинку — и без следа.

Сижу над стаканом чаю,
Перебираю клочки.
Я жизнь, как стихи, читаю
Сквозь старческие очки.

***
Мне кто-то подарил окно в весенний сад
И складки легкие оконной занавески,
И сквозь окно в саду отвесных сосен ряд,
Их бурые стволы в косом закатном блеске.

Взволнованно слежу, как медленный закат
Беззвучно клонится, огромен, чист и ярок,
О, неужели Бог когда-нибудь назад
Свой удивительный потребует подарок.

Мы к этому дому, и к этой постели,
И к этому миру привыкнуть успели.
А было — ведь было! — совсем по-иному:
Ни этого мира, ни этого дома,

И было чернее, но чище и шире
В том странно-забытом, дожизненном мире.
Боимся мы смерти, грустим о потере,
И все же влечемся к таинственной двери,

И все же тоскуем о странной отчизне,
О странно-забытой,
дожизненной жизни...
Но дверь отворилась,
взошли на крыльцо,
Нам черное,
чистое
дышит в лицо.

***
В далекой вечности, когда я стану Богом
И наконец сполна вселенную создам,
Я вспомню налегке, как по земным дорогам
Я брел беспомощно, растерян и упрям.

И я пойму тогда, сквозь ласковую жалость,
Зачем такой смешной, в штанах и пиджаке
Стоял я у окна. И солнце расползалось
По лужам мартовским и по моей руке.