[448x336]
У всех небольших городков на морском побережье летом першит в горле от цветущей амброзии.
Распластанные под душным одеялом жары, они зачарованно слушают дальние громы, возвещающие о желанной прохладе. Циркули молний между тем чертят круги далеко в море.
"Вода притягивает воду" - говорят старики. Они также делят облака на "хмары-бабы" и "хмары-деды". От их громкого соития чудесно появляются на свет барабаны дождя, гитары ветра, цимбалы града. Новорожденный оркестр мчится над городом, как сумасшедший босиком по лужам. Тогда зонты стреляют в небо охапками брызг и на стёклах окон появляются прозрачные стрелы, но не кружки.
Город, закрыв глаза, замирает под пронзительным небесным душем. Одеяло разорвано в клочья. На головах памятников зелёные монетки акаций.
Аккерман - это Зурбаган, выучивший сто языков и забывший родной гриновский. Хоть от города до моря - рукой подать, но стоит он всё же на берегу лимана. Бычки запутываются в водорослях, водоросли запутываются в сетях, сети приносят на лиман рыбаки-матерщинники, а одно кило бычков покупает на рынке некая женщина, которая, наконец, и находит в желудке бычка пригоршню песка и золотой перстень.
В июльский полдень улицы Аккермана как русла притоков Леты, выложенные булыжником. Ближе к вечеру - как коридоры погребов. Ночью у них загораются кошачьи глаза и автомобильные фары.
Крепость - это каменное сердце города. Ров зовёт, как бездна, а стены ждут взглядов, как осады. Греки, римляне, генуэзцы, турки, румыны... И прочая, и прочая, и прочая - правят незримо в этой стране холодных стен и упрямых былинок, ищущих трещин между камней.
Пушкин, конечно, поднимался на крепостную башню, вспоминал о римском изгнаннике, потом что-то писал тростью на песке. Свирепый ветер с лимана стёр все надписи до единой и для надёжности засыпал место охапкой сухих листьев.
Когда умерла старуха Изергиль, и виноградники возле Аккермана выкорчевали из-за филлоксеры, в город приезжал Артист. Он пел и картавил для горстки изгнанников, говоривших нервно по-русски. Пел, не накладывая грима, потому что не грим делает Пьеро.
[448x336]
Войны и оккупации как вина и яды пьянили город. Он впадал в безумие, а то вдруг подтягивался как-то и жил дальше и был корректен, как бухгалтер - старый холостяк. Но иногда загуливал. Бил витрины и бутылки, ходил на парады расхристанный. Прощали, ибо никуда от него не деться, старого.
В городе можно жить, прячась, но напоказ. Дудаевцы поют свои песни в кафе, владыки злата и булата. Давно забытый всеми вор вспоминает о былой славе и плачет на кладбищах.
У церквей горят купола и снова отстраиваются, святые источники текут обильно, как слёзы восставшего с одра паралитика.
Что-то здесь проходит безвозвратно (кто теперь заправляет сифоны и играет в морской бой на игровых автоматах?), что-то останется навсегда (а вот что? здания? воздух? шорох волн у плит старого причала?).
Когда-то, уже, кажется, давно, в этом городе родился я.
Господи, благослови эту обитель памяти и ожиданий и отправь меня в дальнюю дорогу. Я готов идти.




[699x416]



[700x517]



[699x562]