На­вье цар­ст­во

В ста­ри­ну лю­ди бы­ли уве­ре­ны, что они не уми­ра­ют, а про­дол­жа­ли жить даль­ше. Но про­дол­жа­ли они свою бес­ко­неч­ную жизнь в раз­ных мес­тах: од­ни на не­бе­сах, в Си­ней Сва­рге, дру­гие – под зем­лей, в На­вьем цар­ст­ве, а не­ко­то­рым са­мое ме­сто в пек­ле, сре­ди раз­ных чу­до­вищ. Бы­ва­ло, что эти чу­до­ви­ща вы­би­ра­лись на­верх и по­яв­ля­лись пе­ред людь­ми. На­вьих лю­дей  опи­сал Ни­ко­лай Ва­силь­е­вич Го­голь в по­вес­ти «Вий»: «Вдруг сре­ди ти­ши­ны... с трес­ком лоп­ну­ла же­лез­ная крыш­ка гро­ба и под­нял­ся мерт­вец. Еще страш­нее был он, чем в пер­вый раз. Зу­бы его страш­но уда­ря­лись ряд о ряд, в су­до­ро­гах за­дер­га­лись его гу­бы, и, ди­ко взвиз­ги­вая, по­нес­лись за­кли­на­ния. Ви­хорь под­нял­ся по церк­ви, по­па­да­ли на зем­лю ико­ны, по­ле­те­ли свер­ху вниз раз­би­тые стек­ла око­шек. Две­ри со­рва­лись с пет­лей, и не­смет­ная си­ла чу­до­вищ вле­те­ла в бо­жью цер­ковь. Страш­ный шум от крыл и от ца­ра­па­нья ког­тей на­пол­нил всю цер­ковь... Во всю сте­ну стоя­ло ка­кое-то ог­ром­ное чу­до­ви­ще в сво­их пе­ре­пу­тан­ных во­ло­сах, как в ле­су; сквозь сеть во­лос гля­де­ли страш­но два гла­за, под­няв не­мно­го вверх бро­ви. Над ним дер­жа­лось в воз­ду­хе что-то в ви­де ог­ром­но­го пу­зы­ря, с ты­ся­чью про­тя­ну­тых из се­ре­ди­ны кле­щей и скор­пи­он­ных жал. Чер­ная зем­ля ви­се­ла на них кло­ка­ми.

— При­ве­ди­те Вия! Сту­пай­те за Ви­ем! — раз­да­лись сло­ва мерт­ве­ца.

И вдруг на­ста­ла ти­ши­на в церк­ви; по­слы­ша­лось вда­ли вол­чье за­вы­ва­нье, и ско­ро раз­да­лись тя­же­лые ша­ги, зву­чав­шие по церк­ви; взгля­нув ис­ко­са, уви­дел он, что ве­дут ка­ко­го-то при­зе­ми­сто­го, дю­же­го, ко­со­ла­по­го че­ло­ве­ка. Весь был он в чер­ной зем­ле. Как жи­ли­стые, креп­кие кор­ни, вы­да­ва­лись его за­сы­пан­ные зем­лею но­ги и ру­ки. Тя­же­ло сту­пил он, по­ми­нут­но ос­ту­па­ясь. Длин­ные ве­ки его опу­ще­ны бы­ли до са­мой зем­ли».

Не все так про­сто со зре­ни­ем умер­ших, как это опи­са­но у Го­го­ля. Ча­ще все­го лю­ди, на­обо­рот, де­ла­ли все для то­го, что­бы по­кой­ни­ки мог­ли луч­ше ви­деть, ведь это бы­ли не ка­кие-то чу­до­ви­ща, а их стар­шие род­ст­вен­ни­ки, отец с ма­те­рью, дед с ба­буш­кой, а о них сле­до­ва­ло за­бо­тить­ся как при жиз­ни, так и по­сле нее. Жи­вые ста­ра­лись со­хра­нить зре­ние умер­шим, ведь на Том све­те, как из­вест­но, тем­но и ни­че­го не вид­но. Пер­вым об­ряд «про­чи­ще­ния глаз умер­ших» опи­сал еще 26 сен­тяб­ря 1826 го­да по­эт Алек­сандр Сер­гее­вич Пуш­кин, ко­гда рас­ска­зал цен­зо­ру Сне­ги­ре­ву о том, «что есть в не­ко­то­рых мес­тах обы­чай тро­иц­ки­ми цве­та­ми об­ме­тать гро­бы ро­ди­те­лей, что­бы про­чис­тить им гла­за». На­при­мер, в Се­беж­ском рай­оне на Псков­щи­не «опа­хи­ва­ние» мо­гил на Трои­цу про­из­во­ди­лось так: ка­ж­дый при­быв­ший на клад­би­ще от­ла­мы­вал бе­ре­зо­вую вет­ку и от­да­вал ее стар­ше­му род­ст­вен­ни­ку, при­чем ка­ж­дый чи­тал, ка­кие зна­ет, мо­лит­вы о да­ро­ва­нии умер­шим веч­но­го по­коя и цар­ст­вия не­бес­но­го. На­род по­ла­гал, что кос­тям по­кой­ни­ков точ­но так же при­ят­но от опа­хива­ния, как жи­вым от ба­ни, и что род­ст­вен­ник, не дос­та­вив­ший это­го удо­воль­ст­вия свои «дзя­дам» (де­дам – то есть, «ста­ри­кам», стар­шим ро­ди­чам) по ле­но­сти или не­бреж­но­сти, мо­жет быть на­ка­зан ими за это нев­ни­ма­ние ло­мо­той в кос­тях.

Су­ще­ст­во­ва­ли за­пре­ты на «пыль­ные» ра­бо­ты, ко­то­рые мог­ли за­по­ро­шить глаза по­кой­ни­кам. На­при­мер, в Во­ро­неж­ской гу­бер­нии счи­та­ли боль­шим гре­хом мы­кать мыч­ки (мыч­ка – ку­де­ля, лен на греб­не, лен или пень­ка в сверт­ке) и прясть пря­жу в пят­ни­цу из ува­же­ния к усоп­шим ро­ди­те­лям, что­бы не за­со­рить им гла­за ко­ст­ри­кою (ко­ст­ри­ка - же­ст­кая ко­ра рас­те­ний, год­ных для пря­жи льна).

Жен­щи­ны-ку­рян­ки в по­ми­наль­ные дни не мог­ли за­ни­мать­ся шить­ем, так как счи­та­лось, что ««кто шьет в эти дни, тот ко­лет по­кой­ным ро­ди­те­лям по­кой­ни­кам гла­за». В Го­мель­ской об­лас­ти По­ле­сья (Бе­ло­рус­сия) на тре­тий день по­сле по­гре­бе­ния вы­но­си­ли во двор оде­ж­ду по­кой­ни­ка и по­лот­но, на ко­то­ром его опус­ка­ли в мо­ги­лу, и сти­ра­ли их. Этот ри­ту­ал оз­на­чал «про­мы­вать мерт­во­му очи».

В дни по­ми­но­ве­ния пред­ков нель­зя бы­ло бе­лить, осо­бен­но са­мый по­чет­ный – крас­ный, угол до­ма. Счи­та­лось, что как за­бе­лишь этот угол, так и гла­за по­кой­ни­ку за­бе­лишь.

До то­го, как тра­ур­ным цве­том стал чер­ный, его роль вы­пол­нял бе­лый цвет. Бе­лым был не толь­ко са­ван, в ко­то­рый за­во­ра­чи­ва­ли по­кой­ни­ка, бе­лы­ми долж­ны бы­ли быть и плат­ки на го­ло­вах жи­вых род­ст­вен­ниц, что­бы умер­шие мог­ли их рас­смот­реть с То­го све­та.

Сер­бы в дни па­мя­ти за­жи­га­ли спе­ци­аль­ные – «за­душ­ные», све­чи (зна­чит, за упо­кой ду­ши). Они ве­ри­ли, что свет этой све­чи от­ра­жа­ет­ся и на том све­те, рас­сеи­ва­ет по­тус­то­рон­ний мрак.

Но­чью они спус­ка­ли на во­ду до­щеч­ки с го­ря­щи­ми свеч­ка­ми и при­го­ва­ри­ва­ли при этом: «Пусть бу­дет вид­но на том све­те мо­ему Ива­ну (или Ла­за­рю, или Ми­хаи­лу – в за­ви­си­мо­сти от име­ни умер­ше­го род­ст­вен­ни­ка)».

Вы­даю­щий рус­ский эт­но­граф Ни­ки­та Иль­ич Тол­стой в кни­ге «Язык и на­род­ная куль­ту­ра» пи­сал: «…сле­ду­ет ска­зать, что те­ма зре­ния и глаз по­кой­ни­ков не­по­сред­ст­вен­но свя­за­на с те­мой ви­де­ния и не­ви­де­ния ино­го ми­ра, ви­де­ния и не­ви­де­ния пред­ста­ви­те­лей это­го ми­ра, пред­ста­ви­те­лей сверхъ­ес­те­ст­вен­ной си­лы жи­вы­ми людь­ми и по­кой­ни­ка­ми, жи­вы­ми людь­ми и жи­ву­щи­ми ря­дом с ни­ми до­мо­вы­ми, ру­сал­ка­ми, ле­ши­ми, во­дя­ны­ми и про­чи­ми «не­чис­ти­ка­ми». Со­глас­но сла­вян­ским на­род­ным воз­зре­ни­ям, лишь не­мно­гие из жи­вых лю­дей об­ла­да­ют да­ром ви­де­ния как бы не­ви­ди­мо­го ми­ра. Это лю­ди осо­бой пра­вед­но­сти. Они ви­дят по­то­му, что при­бли­жа­ют­ся ду­хом сво­им к су­ще­ст­вам как бы «бес­те­лес­ным» и об­ща­ют­ся с ни­ми. В По­ле­сье, в се­ле Тхо­рин, что не­по­да­ле­ку от го­ро­да Сло­веч­но, мне ста­ру­хи рас­ска­зы­ва­ли, как в по­ми­наль­ные дни не­ко­то­рые ви­дят ве­ре­ни­цу по­кой­ни­ков-ро­ди­те­лей, спус­каю­щих­ся с за­жжен­ны­ми свеч­ка­ми в ру­ках по скло­ну хол­ма с по­гос­та (клад­би­ща) в се­ло, в свои до­ма, «на ве­че­рю».

В Сер­бии ма­лень­ких эль­фов, рез­вя­щих­ся в тра­ве, на­зы­ва­ют ан­д­ра­ми или ан­д­риш­та­ми. Они не­ви­ди­мы, но их мож­но ус­лы­шать или рас­по­знать по ос­таю­щим­ся сле­дам. Ан­д­ры по­доб­ны ве­тер­ку, они пля­шут, ве­дут ноч­ной хо­ро­вод (ко­ло) в мес­тах, где рас­тут гри­бы. Эти мес­та на­зы­ва­ют­ся иг­риш­та или ка­лиш­та. В этих мес­тах лю­дям не сто­ит по­яв­лять­ся, ведь они, не ви­дя эль­фов, мо­гут на­сту­пить на ма­лю­ток и раз­да­вить их. А уж тем бо­лее, по иг­риш­там не сто­ит про­го­нять скот – то­гда жерт­вы бу­дут неизбежны. Ну, а уж, ес­ли вас сю­да за­не­сло ка­ким-то вет­ром, то сле­ду­ет гром­ко крик­нуть: «Убе­гай­те, гла­за­стые, что­бы про­шли сле­пые!» В этом за­кли­на­нии, как вы уже по­ня­ли, сле­пы­ми на­зы­ва­ют­ся лю­ди, а «гла­за­сты­ми», то есть, ви­дя­щи­ми – эль­фы-ан­д­ры. Все вер­но: они-то нас ви­дят, а мы их нет.

Точ­но так же сле­ду­ет по­сту­пать и в по­ле, где обыч­но от­ды­ха­ют воз­душ­ные де­вы – ви­лы. Им сле­ду­ет крик­нуть: «Убе­гай­те, кра­са­ви­цы, что­бы про­шли сле­пые!» Ну, а ес­ли они не ус­пе­ют уле­теть, то пусть пе­ня­ют на се­бя, мы-то их пре­ду­пре­ди­ли за­го­дя.

Но вер­нем­ся к зре­нию стар­ших ро­ди­чей. Как вы­яс­ни­лось, лю­дям не да­но уви­деть мно­го. Вот они и ста­ра­ют­ся улуч­шить зре­ние, ес­ли не соб­ст­вен­ное, то уж, по край­ней ме­ре, умер­ших – им ри­со­ва­ли, боль­шие гла­за на де­ре­вян­ных кре­стах, вы­ре­за­ли на ка­мен­ных над­гро­би­ях, вы­ши­ва­ли на празд­нич­ных по­ло­тен­цах и ук­ра­ша­ли сим­во­лом по­тус­то­рон­не­го зре­ния – дву­мя круж­ка­ми ме­ж­ду опу­щен­ной кни­зу дуж­кой но­са, по­ми­наль­ные пи­ро­ги, ко­то­рые вы­пе­ка­ли, ча­ще все­го, на уже упо­мя­ну­тый на­ми Ни­ко­лин день (6 де­каб­ря по ста­ро­му сти­лю или 19 де­каб­ря – по но­во­му сти­лю), а так­же на Юрь­ев день (23 ап­ре­ля по ста­ро­му сти­лю). Этим же сим­во­лом ук­ра­ша­ли празд­нич­ную оде­ж­ду и го­лов­ные убо­ры.

Тол­стой пи­шет: «Осо­бен­но ин­те­рес­ны рус­ские вы­шив­ки, де­мон­ст­ри­рую­щие ис­поль­зо­ва­ние то­го же са­мо­го сим­во­ли­че­ско­го изо­бра­же­ния глаз для соз­да­ния мо­ти­ва де­ре­ва или то же со­че­та­ние мо­ти­ва зре­ния (глаз) и мо­ти­ва звез­ды».

Дей­ст­ви­тель­но, лю­ди ве­ри­ли в то, что звез­ды в ноч­ном не­бе – это сияю­щие гла­за пред­ков, ко­то­рые смот­рят на нас из Си­ней Свар­ги. Это по­ве­рье очень хо­ро­шо опи­сал Юрий Пет­ро­вич Ми­ро­лю­бов: «О За­гроб­ной Жиз­ни сла­вя­не бы­ли бо­лее или ме­нее оп­ре­де­лен­но­го пред­став­ле­ния. В од­них слу­ча­ях они го­во­ри­ли: «Из На­вья не при­хо­дят ни­ву ве­ни­ти», а в дру­гих: «Там все, как здесь, и Зем­лю у От­ца (Сва­ро­га) па­шут, и ста­да го­ня­ют, толь­ко нет там ни пе­ча­ли, ни воз­ды­ха­ния»…Язы­че­ст­во ве­ри­ло, что Тот Свет - Си­ний, Ла­зур­ный, Свар­га. Умер­ший идет в Свар­гу че­рез Свят-Ре­ку, где од­ни, греш­ни­ки, ос­та­ют­ся на этом бе­ре­гу и при­сое­ди­ня­ют­ся к Ыр­кам, к ко­то­рым так­же при­мы­ка­ют «не­за­пе­ча­тан­ные» умер­шие, то есть те, чья мо­ги­ла не бы­ла «за­пе­ча­та­на» за­клять­ем: «Ле­жи, спи, че­ло­ве­че, и не вста­вай, род­ных не пу­гай, по но­чам не хо­ди!»

За­гро­бие сла­вя­нам не пред­став­ля­лось как мрач­ное ме­сто, где греш­ни­ки долж­ны му­чить­ся. Не­рас­ка­ян­ный греш­ник, «не­от­мо­ли­мый» мерт­вец про­сто ис­че­зал, не ос­тав­ляя сле­дов. Ос­таль­ные по­сле бо­лее или ме­нее дол­го­го пре­бы­ва­ния «по ту сто­ро­ну Свят-Ре­ки», то есть ме­ж­ду Жиз­нью и Смер­тью (окон­ча­тель­ной), пе­ре­хо­ди­ли в Свар­гу, где при­сое­ди­ня­лись к ос­таль­ным, пре­ж­де умер­шим. В той Жиз­ни они долж­ны бы­ли так­же тру­дить­ся, как и на Зем­ле, но Жизнь бы­ла без­за­бот­ной, Уро­жаи боль­ши­ми, Скот не ста­рил­ся и не по­ги­бал, «Вол­ки ели Тра­ву», а Ов­цы и Ов­ны хо­ди­ли туч­ны­ми Ста­да­ми в Си­ней Свар­ге, еле вид­ной с Зем­ли. От­ту­да они све­ти­ли вниз по Но­чам, чтоб за­щи­тить Ро­ди­чей, ибо Сва­рог им да­вал Свет, по­сле ко­то­ро­го они све­ти­лись са­ми. Ан­то­нов­ский Дед Вор­кун все­гда ве­че­ра­ми си­дел на за­ва­лин­ке и дол­го смот­рел на Звезды. На во­прос, что он де­ла­ет, от­ве­чал: «Та то ж гля­жу на Та­ту с Ма­мой! Они на ме­ня смот­рят с Не­ба. И все Ро­ди­чи на­ши там. Ви­дишь, как зо­ря­но (звезд­но)?» Дед Вор­кун улы­бал­ся Звез­дам, счи­тая их Ро­ди­ча­ми! То же го­во­ри­ли в Юрь­ев­ке: «Гля­ди, все Ро­ди­чи на Сход­ку вы­шли!»

Есть не впол­не по­нят­ное рус­ское про­кля­тие: «Чтоб те­бе пус­то бы­ло!» Что оз­на­ча­ет? Что­бы у про­кли­нае­мо­го не бы­ло де­нег в ко­шель­ке, что­бы там ца­ри­ла пус­то­та? Или что­бы де­ла у не­го не шли на лад?

У бол­гар есть по­го­вор­ка: « Да му се не ви­ди!», что бу­к­валь­но оз­на­ча­ет: что­бы ты на Том све­те ни­че­го не ви­дел, что­бы ты ос­леп Там. Это впол­не со­от­вет­ст­ву­ет рус­ско­му – «Чтоб те­бе пус­то бы­ло», то есть, что­бы гла­за твои ста­ли пус­ты­ми, не­зря­чи­ми на Том све­те, что­бы ты не ви­дел, как жи­вут на Этом све­те твои де­ти, вну­ки и пра­вну­ки. Мож­но ли по­же­лать гор­шей уча­сти?

Ну, и в за­вер­ше­нии гла­вы мы хо­тим рас­ска­зать о де­вуш­ке, ко­то­рая, не уме­рев, по­бы­ва­ла на Том све­те. Ино­гда та­кое слу­ча­лось…

Од­на­ж­ды де­вуш­ка Бе­ля­на гу­ля­ла в ле­су, за­ме­ти­ла ста­рую по­кры­тую мхом ко­ло­ду и ре­ши­ла ее под­ви­нуть. Ох, на­прас­но она это сделала. Ведь ко­ло­да мог­ла быть де­ре­вян­ной ста­ту­ей Чу­ра – то есть, Пра­де­да пра­де­дов. А ста­ви­ли та­кую скульп­ту­ру на краю се­ла спе­ци­аль­но для то­го, что­бы она за­щи­ща­ла лю­дей от вра­гов и вся­кой не­чис­ти. Ну, сдви­ну­ла Бе­ля­на ко­ло­ду, а под ней нор­ка, не боль­ше мы­ши­ной. На­ча­ла де­вуш­ку ту нор­ку раз­ры­вать, очень ей за­хо­те­лось уз­нать, кто же там жи­вет. А нор­ка уве­ли­чи­лась, края ее осы­па­лись и вот это уже не нор­ка мы­ши­ная, а ши­ро­кий вход в под­зем­ное цар­ст­во. Тут бы Бе­ля­не и ос­та­но­вить­ся, да очень уж она лю­бо­пыт­на бы­ла. За­хо­те­лось ей вой­ти внутрь и по­смот­реть, что там та­кое. Сде­ла­ла она шаг, дру­гой и уви­де­ла пе­ред со­бой во­ро­та же­лез­ные. «Как же их от­крыть?» - по­ду­ма­ла Бе­ля­на, а во­ро­та са­ми пе­ред ней от­кры­лись. Створ­ки в сто­ро­ны ра­зо­шлись, буд­то толь­ко и жда­ли, что­бы в них кто-ни­будь во­шел. И до­ж­да­лись – во­шла Бе­ля­на. А створ­ки же­лез­ные  за ней возь­ми и за­хлоп­нись, на­зад уж не вый­ти. Идет де­вуш­ка даль­ше, а под зем­лей и не тем­но во­все, не­яр­кий свет от стен идет, буд­то де­ре­вяш­ки-гни­луш­ки све­тят­ся. Так дош­ла Бе­ля­на до вто­рых во­рот, мед­ных. И в них вой­ти не по­боя­лась. И они то­же за ней за­кры­лись. Что же ей ос­та­ва­лось? Раз на­ча­ла, так на­до про­дол­жать ид­ти даль­ше. Сту­пи­ла она и на тре­тий по­рог, ми­но­ва­ла вра­та се­реб­ря­ные, а даль­ше на­чи­на­лось На­вье цар­ст­во. Как же стран­но там бы­ло все! Лю­ди за­мер­ли в той по­зе, в ка­кой их смерть за­ста­ла. Шел че­ло­век по зем­ле, под­нял но­гу, что­бы шаг­нуть, да так и ос­тал­ся сто­ять, буд­то па­мят­ник. Со­рвал­ся конь с кру­то­го бе­ре­га, за­мер в по­ле­те…так и бу­дет те­перь ле­теть це­лую веч­ность. Тек­ла реч­ка, бур­ли­ла струя­ми, по­том вы­со­хла под жар­ким солн­цем, а здесь она за­сты­ла, буд­то стек­лян­ная и ка­пель­ки в воз­ду­хе за­вис­ли.

Дол­го хо­ди­ла Бе­ля­на ме­ж­ду за­мер­ши­ми людь­ми, жи­вот­ны­ми, пти­ца­ми и рас­те­ния­ми, а по­том уви­де­ла свою ба­буш­ку, ко­то­рая еще год на­зад на Тот свет от­пра­ви­лась. Ле­жит та, слов­но спит. При­тро­ну­лась к ней Бе­ля­на, ба­буш­ка про­сну­лась. Уви­де­ла внуч­ку и ах­ну­ла от не­ожи­дан­но­сти: «Ах, вну­чень­ка моя! Что же ты здесь де­ла­ешь? Ра­но ведь те­бе еще». Ну, Бе­ля­на и рас­ска­за­ла ей, как ко­ло­ду сдви­ну­ла, как нор­ку раз­ры­ла, как шла че­рез во­ро­та же­лез­ные, мед­ные и се­реб­ря­ные. Ба­буш­ка слу­ша­ла, го­ло­вой ки­ва­ла, а по­том ска­за­ла: «Нет, жи­вым здесь нель­зя! На­до те­бе по­ско­рее на­зад воз­вра­щать­ся. Пой­дем, я те­бя вы­ве­ду».

И по­шли они к во­ро­там се­реб­ря­ным. Вме­сте про­шли че­рез во­ро­та мед­ные, а у же­лез­ных ба­буш­ка ос­та­но­ви­лась. «Даль­ше мне нель­зя объ­яс­ни­ла она, - а то лю­ди уви­дят, ска­жут, «что же это та­кое, уш­ла от нас, а те­перь вот ре­ши­ла вер­нуть­ся?» Так что ты, вну­чень­ка, сту­пай до­мой, а впредь ле­жа­щую ко­ло­ду с мес­та не сдви­гай, да нор­ки не раз­ры­вай, она ведь вхо­дом в На­вье цар­ст­во мо­жет ока­зать­ся!»

Тут же­лез­ные во­ро­та за­кры­лись, а Бе­ля­на по­бе­жа­ла до­мой. Там ее уже отец с ма­те­рью до­жи­да­лись, на­ча­ли рас­спра­ши­вать, где бы­ла, да ку­да за­про­пас­ти­лась. Бе­ля­на им все и рас­ска­за­ла.

По­том ее од­но­сель­ча­не еще встре­ча­ли на­вье­го че­ло­ве­ка. Был он во­все не страш­ный, хо­тя и с крыль­я­ми. По­ле­тал он над де­ревь­я­ми, сел на вет­ку, да и рас­ска­зал лю­дям, что на­шу стра­ну ждут го­ре и бе­ды. Толь­ко это еще не ско­ро бу­дет. По­ка мож­но жить спо­кой­но.

Важность глаз, взгляда  – зеркала души, отражена в великом множестве русских пословиц.

Вот лишь некоторые из них: «хоть глаз выткни (так  темно), «недобрый глаз, не гляди на нас» или «черный глаз, карий глаз, минуй нас» (заговор от сглаза), «глаза, как плошки, а не видят ни крошки», «на смерть, что на солнце, во все глаза не взглянешь», «два глаза, да и те за носом, не видят», «свой глаз миленький дружок, а чужой - вор (ворог)», «в глаза не льсти, а за глаза не брани», «глаза стращают. а руки делают», «свой (хозяйский) глаз -  алмаз, чужой - стекло», «пустить пыль в глаза», «поле глазасто, а лес ушаст, в поле видно, в лесу слышно».

 

 

 

Написано веб-клиентом Swiftpen.

Tags: русская мифология, потусторонний мир, покойники