Начинает звучать музыка, и из под спутанных ветвей, нависших над ручьем, я выбираюсь на открытое пространство. Собака, сопровождающая меня, осторожно нюхает воздух и, вильнув хвостом, будто снимая напряжение и говоря, что бояться нечего, рысцой бежит вперед. Откуда она появилась, я не помню. Это как будто кусочек сна, где отсутствие причинно-следственных связей не так важно. Поворот. Из-за него ощутимо тянет мощным запахом свободной воды. Уже только на него можно лечь, раскинув руки, и плыть. Трава уступает место песку, и я иду по следам собаки. Мы на берегу. Это вечер. Трава чуть слышно шелестит и гнется. Мы долго идем по мокрой границе земли и воды. Как хорошо шумит вода, соединяясь с дыханием. Кружат и негромко вскрикивают чайки, мои любимые птицы. С белыми перьями и внимательными глазами, отражающими море. Иногда их крылья, будто бумажные, просвечивает солнце. И они трепещут, трепещут оранжевым светом. Шерсть собаки тоже окрашена в медь, струится золотым мёдом по ее бокам. Я опускаюсь на песок и спиной прислоняюсь к теплому гладкому валуну, голове каменного кита, показавшемуся из песка. Собака снует поблизости, потом успокаивается и садится рядом. Опускает голову мне на колени, и ее глаза изнемогают от нежности, когда я снова и снова провожу ладонью по ее лбу. Мне больно и радостно от этого двойного прикосновения. Бедный, сломанный цветок. Умирая от жажды, ты до последнего верил, что тот, кто дал тебе жизнь, придет и напоит тебя. Теперь от тебя остался мертвый высохший стебель, который, как ни поливай теперь, и впредь будет выбрасывать лишь редкие колючки, а чтобы зацвести, ему придется родиться вновь. Пока мы еще мягкие, пока юные, мы можем забывать, мы можем гнуться и выпрямляться. Но со временем что-то затвердевает, и вдруг, однажды утром, открыв глаза, мы находим себя взрослыми и одинокими. Мы бредем по асфальту в своей золотистой шкуре, мы пахнем солью моря и знаем красивые языки птиц и песков. Мы ждем нежности. Но окружающие видят старую, свалявшуюся шерсть и опасные зубы.