«Бежать, бежать, бежать, бежать...» Асфальт и ошметки желтых листьев уходили под ноги, сливаясь в грязный капрон. Ступни перебирали метры тротуара, глаза выцепляли путь среди ног прохожих. Нельзя было смотреть вперед. Нельзя.Я бежала в воображаемый серый низкий тоннель, через город, через ноябрь, через жизнь...
Когда дыхание сбилось и вернулось отвратительное, злящее чувство вязкой слабости, я остановилась. Хотелось сесть на корточки и кричать «мама-а-а», долго и хрипло. Но маме пока нельзя было знать. Пальто осталось в предбаннике кабинета. Я стояла на трамвайных рельсах в ста метрах от входа в метро. «Не убежать» — ответ был внутри меня, честный и принципиальный. Сначала замерзли руки. Нужно было вернуться, забрать пальто и направление...
В этот вечер меня не стало. Молодой, яркой, успешной журналистки такого же яркого и громкого мегаполиса, как и всей моей, подходящей этому городу жизни. Без объявления войны, без предчувствий и уведомлений, меня сдали как ненужную больше истории крепость. Двадцать шесть лет звездной лестницы оказались тупиковым пролетом. Меня обманули. Мне даже не дали последнего шанса убежать от себя. Новая я вышла из дверей частной клиники с желтым тонким листком направления, остатки ноябрьского дождя вторгались в строчки чудовищного докторского почерка и превращали их в жидкие каляки-маляки. После слов cancer secundo стоял знак вопроса. Весь смысл предстоящей недели был сжат в одном простом споре: между словом «secundo» и этим знаком."

— лысый малолетка с оттопыренными ушами немного странной формы и цыплячьей шеей из воротника монгольской кожаной куртки лыбился в тридцать два крупных зуба. Улыбка была и беспомощной, и уверенной одновременно. «Да пошел ты», — услышала я собственные слова как из наушников диктофона (кто знает, тот поймет). «Девушка! Не бойтесь!» — не обидевшись, беззлобно и даже ласково крикнул мальчишка в спину. И его голос прозвучал тоже странно, как будто в пустом зале пробовали микрофон.
...Молоденькая интерн с пачкой историй и ненужным фонендоскопом отстала после обхода от лечащего доктора — величественной и пожилой, с прямой спиной и раритетной фамилией «Моцартова». «Вы та самая, да? Ой, а я вас все время читаю-читаю... А хотите я к вам прямо завтра утром забегу, скажу гистологию, а?». На следующее утро она пробегала мимо палаты, кидаясь всякий раз будто со срочным делом к медсестрам или больным. Девочка. Почти моя ровесница, она еще не умела обращаться с той стороной жизни, которая выпадала решкой. «Анализы пришли. Надо быть фаталистом. Вы сможете. Я договорилась с радиологией, Вас возьмут прямо завтра», — прокурором стала сама Моцартова, продавая за серебро своего голоса правду. «Да, и вот вам жетоны, у меня лишние. Автомат между вторым и третьим».
Жетоны пришлось потратить на разговор с Антоном. Я чувствовала себя виноватой и взрослой. В моей оболочке, в моих пальцах, голове, подбородке поселилась Другая. Я рассматривала ее, пытаясь угадать ее жизнь и суть. Голые ноги из-под фланелевого халата в огурцах, пластырь на локтевом сгибе, неудобные скользкие шлепки — что-то чужое во мне перемещалось по лестницам с запахом пищеблока и хлорки, заходило в процедурную, собирало пакет с полотенцем. Что-то не жалкое, но удивленное, без прошлого и будущего, с каким-то метафорическим настоящим осматривало этот мир.
...Антон запил. Он пьяно и с детской судорогой в голосе рыдал в трубку. В новой мне было новое сердце. Оно жалело Антона с тем удивлением и отстраненностью, какими жалеют чужого малыша в магазине игрушек. Он плакал и что-то жалобно и невнятно рассказывал мне долго, на два жетона и потом еще на один. Когда кончился третий, я повесила трубку и поняла, что больше нет мужа. Он остался у той, другой, первой меня. Мне новой он приходился вдовцом. «Слушай, потяни там с мамой»,— попросила я тетку на последний, четвертый жетон.
...В Радиологическую меня везли на простой «скорой». По транспортировке. В редакции я все еще числилась в «отгулах», друзья считали, что я у мамы, мама... я не помню уже, что наплели маме. Новой мне не нужны были популярность, статус и прилагающиеся бонусы. Новая я была чужой и незнакомой этому миру. В этой новой жизни не могло быть ни врагов, ни союзников, ни друзей...
— Вы предупреждены обо всех рисках и последствиях лечения и теперь можете принимать решение, — моя новая доктор Марина произносила фразу, которая была привычной и почти обыденной формулой, символом, паролем.
— А я если я откажусь?
— Тогда от полугода до двенадцати месяцев.
— Чего?
— Жизни.
— А что потом? ...Новая я улыбнулась.
Первый раз за новую жизнь. Смешному вопросу, ответ на который даже не нужно учить. И удивилась опять: тому, как губы почувствовали улыбку, как все просто рассказала Марина, каким чистым и правильным был непроизнесенный ответ.
— А... Вы не могли бы говорить мне «ты»?
— Угу. Если хочешь — поплачь, и пойдем рисоваться, только быстрее, медсестра уйдет.
Моя новая жизнь начинала обрастать первыми обстоятельствами: кушетка, Марина, новый запах и странное неизвестное мне действие — «рисоваться».

читать далее