Над дверью горит бледная лампочка. Двери распахнуты ребрами настежь, горячий ветер с набережной горстями зачерпывает розовую стружку с пола и носит ее кругами по всему дому вместе с окурками и клочками бумаги. По восточной стене ползут трещины — чем ниже, тем шире. Сквозь оттаявшие озера штукатурки проглядывают старые газетные страницы с обрывками тревожных черных слов. На всё это падают жирные пятна закатного света. В соседней комнате надрывается глухое радио. Лейтенант шелестит фольгой, отламывая шоколад, кусочек за кусочком. Иногда он подносит фольгу к лицу и шумно втягивает в себя воздух. Лейтенант отправляет последние крошки шоколада в рот и смотрит на Мишку слезящимися глазами. Между глаз лейтенанта криво наклеен серый пластырь. Кивком головы он показывает на рацию. Мишка с трудом встает, отряхивает на ходу штаны от стружки и подходит к столу. Никаких сюрпризов, только песок сыпется из пустых амбушюр.
Наркомвоздух не выходит на связь третью неделю. Это мучает лейтенанта, не дает ему как следует выспаться. Он обустроил себе спальное место в небольшой пристройке к дому, но практически не спит, отгоняя от себя мрачные мысли и днем, и ночью. Непонятно даже, что именно его так сильно гнетет – беспомощность всей мощи человеческого ума перед неизбежностью смерти или то, что у них на троих осталась только четверть ящика шоколада и полбочки раскаленной невкусной воды. В последние вечера он часто сидит с какой-нибудь книжкой у окна, в бледно-розовых сумерках и смотрит, как страницы расплываются в подступающей темноте. Ночью он слушает тесную пустоту комнаты и сквозь треск остывающей штукатурки ему чудится далекий тяжелый гул т-корабля на сносях. Лейтенант понимает, что это всего лишь прирастает ток крови в ушах и где-то снаружи словно в ответ крепчает предрассветный ветер, который когда-то был соленым и влажным, а теперь состарился, зачерствел и опреснел. Он всё это понимает, но рад обмануть себя лишний раз тонкой ноющей надеждой. Так он безуспешно баюкает себя до самого утра и окончательно встает, когда солнце выскакивает из-за моря песка и высыпает щедрую ладонь углей на пустой город.
По городу продолжают небольшими группами передвигаться высохшие от жары гражданские. Они медленно и бесцельно бродят по улицам далеко отсюда, выше по склонам огромной пологой сопки, ночуя в дырявых палатках Минспаса, игнорируя вполне приличные дома, давно оставшиеся без хозяев. Сошников пару дней назад ходил туда на разведку, а вернулся тихий и будто даже напуганный. Сошников ничего не стал рассказывать, а снял с плеча карабин, лег на бильярдный стол и на зависть лейтенанта немедленно уснул. При иных обстоятельствах они, наверное, могли бы как-то помочь всем этим несчастным, но основной задачей отряда было оставаться на месте, не привлекать лишнего внимания и ждать информации о точке эвакуации. Каким именно способом будет передана эта информация, лейтенант не знал, но твердо верил, что она обязательно поступит, так или иначе. Он привычно предположил, что очередной приказ опять передадут по рации и заставил Мишку каждые полтора часа днем и каждые три часа ночью слушать по три минуты шуршащий эфир. Заставил бы и чаще, но старые аккумуляторы слишком быстро садились.
Через пару дней, доедая очередную плитку шоколада, которая оказалась с приторной черничной начинкой, лейтенант решился на то, на что никогда не решился бы в других обстоятельствах. Он свистом подозвал Мишку и приказал тому привести Козла во двор, а сам пошел искать Сошникова. Сошников сидел голый по пояс на крыше дома под брезентовым навесом и смотрел в старую, еще довоенную оптику, на дрожащую в полуденном мареве сопку. Выслушав лейтенанта, он молча кивнул, накинул китель на плечи и пошел собираться. Лейтенант наклонился к треноге, заглянул в окуляр, но ничего кроме выжженной макушки сопки с остатками радиорелейной вышки не увидел. Отстранившись, он проследил глазами путь до вершины, вздохнул и отправился вниз вслед за Сошниковым.
Лошадь по кличке Козел скучала на выгоревшем газоне недалеко от набережной. От раскаленного прилива песка её отделял только бетонный парапет. Она аккуратно собирала необъятными морщинистыми губами пожухшие стрелки редкой травы и время от времени бодала воздух тяжелой головой. Мишка позвал лошадь тихо и ласково, она услышала и побрела неспешно к нему, переступив через бордюр. Мишка звонко похлопал ее по медному крупу и пошел, цокнув языком, во двор. Лошадь потрусила вслед за ним, выбивая из мертвой земли облачка серой пыли.
Собирались они молча, словно уже давно всё обсудили и решили. Навьючили на Козла два рюкзака, рацию, баклажку желтушной воды и вышли, когда солнце уже скрылось за сопкой. Шли тоже молча, пробираясь по узким переулкам старого города. В дрожащих сумерках, среди мертвецки-бледных оштукатуренных стен, мерещилось всякое и лейтенант, чтобы отвлечься от некрасивого страха, стал мысленно говорить сам с собою. Разговор быстро перерос в отчаянный спор, он шевелил губами, кусал их и размашисто жестикулировал одной рукой. Сошников и Мишка делали вид, что ничего не происходит. Совсем уже затемно они поднялись к бывшей реке, когда-то делившей город на две неравные части. Под мостом низко гудел и никуда не торопясь тек песок. Что-то, словно передразнивая гудящий поток, противно ныло высоко в невидимом небе, иногда подмигивая еле заметными разноцветными огоньками. Сошников было снял винтовку с плеча, но лейтенант поймал его взгляд и покачал головой.
Они пошли дальше на запад, всё выше поднимаясь по сопке, всё дальше удаляясь от гула бывшей реки. Старые двухэтажные районы остались позади, теперь вокруг зияли черные дыры торговых центров и офисных зданий. В огромных, чудом уцелевших витринах проступали бледные лица и тревожные руки манекенов и больше ничего. Где-то около полуночи они вышли к серпантину, который плелся вверх медленно, но неотвратимо. Подниматься было трудно, на дороге стали всё чаще встречаться остовы сожженных машин и баррикады из продуктовых тележек и дорожных знаков. Лошади изменения в ландшафте не пришлись по душе, она начала хрипеть, словно ругаться, сначала тихо, потом всё громче и громче. Пришлось остановиться и ждать, пока Мишка целовал Козла в теплую морду, хлопал Козла по теплой морде и обещал шепотом райские луга, покрытые сочной вкусной травой.
На рассвете их маленький отряд вышел на финишную прямую. Им осталось только пересечь район, где по рассказам Сошникова скопились выжившие. Лейтенант снял с плеча свою винтовку, Сошников — свою, а Мишка расстегнул кобуру и как можно крепче вцепился в поводья. Они шли мимо до сих пор дорого выглядящих домов и отбрасывали длинные тени на пустую улицу. Из переулков выглядывали люди, молча провожали их, медленно поворачивая высохшие морщинистые головы, и исчезали вновь. Обошлось, подумал лейтенант, и мысленно размашисто перекрестился. Тут же из очередного переулка им под ноги бросился совсем маленький гражданский и страшно завопил, протягивая к ним невероятно длинные дрожащие пальцы.
— Мертвецы-ы-ы-ы! — затянул он, — Мертвецы-ы-ы-ы-ы-ы!
Его вопли вдруг подхватило нестройное и пока негромкое «ы-ы-ы-ы-ы-ы», окружившее их, звучавшее будто отовсюду сразу. Маленький увернулся от пинка Сошникова, забежал немного вперед и продолжил:
— Мертвецы иду-у-у-т! Мертвецы-ы-ы-ы-ы-ы!
В ту же минуту всё изменилось. К ним со всех сторон неспешно двинулись другие гражданские и сердце лейтенанта неловко перевернулось где-то глубоко внутри и больно укололо его в бок. И потом еще раз. Сошников выстрелил в ноги маленькому, угрожающе матюгнулся, но сам себя не услышал в гудящей толпе. Он выстрелил еще, уже целясь в желтую голову, но не попал.
Лейтенант почувствовал тошноту. Ему показалось, что в этой беспорядочной куче народа, вдруг нахлынувшей на него разом, он вот-вот потеряет сам себя и никогда больше не найдет. Он выстрелил в воздух, уже ни на что не надеясь и посмотрел на Мишку. Мишка спокойно стоял по самый подбородок в море воющих людей, обнимал за шею Козла и смотрел на лейтенанта, приоткрыв рот.
Какая-то старуха схватила лейтенанта за руку и принялась целовать её горячими шершавыми губами.
— Товарищ главком, — закричала она ему прямо в лицо, оторвавшись от серого запястья, — благослови, батюшка! Господин маршал, благослови!
Кто-то вырвал у него из другой руки винтовку, и лейтенант растерянно оглянулся в ту сторону, но не успел разглядеть ничего, кроме неясных желтых пятен. Пятна всё быстрей вращались вокруг него, превратившись сначала в бледные полосы света, а затем слившись в единый яркий кокон беспощадного утреннего солнца. Сквозь гул толпы лейтенант смог расслышать еще несколько выстрелов, а потом наступила тишина.
Гражданские отступали, задрав головы вверх. Сначала они неловко и медленно пятились задом, а потом начали один за другим поворачиваться и бежать, кто в ближайшие переулки, а кто и прямо через заборы, падая на той стороне в высохшие фруктовые сады. С востока послышался уже знакомый звук — приближался владелец ночных ноющих огоньков. Мишка и лошадь побежали вверх по улице первыми, а мгновение спустя вслед за ними пустились лейтенант с Сошниковым. Они бежали что есть сил, но вершина сопки почему-то не становилась ближе. Звук за спиной изменился, перерос в угрожающий вой. Лейтенант на бегу оглянулся и увидел, как от зависшей над улицей блестящей стальной водомерки величиной с автобус отделились две ракеты и фыркнув облачками, понеслись вниз, прямо к ним. Он свистнул Сошникову и побежал налево, в узкий проулок — почти щель между двумя заборами, увитыми мертвыми струнами виноградной лозы. Сошников прокричал что-то сердитое Мишке и нырнул вправо, под громыхнувшие жестью ворота. Мишка на бегу снял рацию с Козла, изо всех сил хлопнул лошадь по крупу, а сам остановился, прижав дурацкую коробку к себе, словно всё уже понял.
Всё вокруг загремело, заворчало, взяло лейтенанта за воротник, словно пьяный отец, словно давным-давно. Оно затрясло лейтенанта, подмяло его под себя и надавило ему на грудь, как в дурацкой детской игре, отчего лейтенант погрузился в дремучий липкий обморок. Сначала он решил, что это смерть. Именно такой он ее представлял, глубокой и вечной, навсегда захватившей его сознание пониманием того, что больше ничего и никогда не произойдет. Но где-то далеко, где-то на границе угасающих чувств что-то все-таки происходило. Постепенно из темноты выплыло горячее небо и заполнило всё вокруг. Кровь внутри лейтенанта заворчала и ухнула прибоем в голову. Он поднялся и прихрамывая пошел мимо раскрошившегося бетона и развороченной дымящейся земли, вдоль бывших домов, выкрикивая Сошникова и Мишку, но ему никто не ответил.
Лейтенант вышел из города и миновал заброшенный КПП. Полосатый шлагбаум предупреждающе указывал на уже высоко поднявшееся солнце, рядом скрипел распахнутой дверью вагончик. Из-за вагончика навстречу лейтенанту вышла лошадь и боднула воздух головой.
— Вот ты козел, — укоризненно пробормотал лейтенант и со второй попытки забрался в седло. Лошадь протяжно вздохнула и пошла по густо пахнущему, уже почти расплавленному асфальту вперед, к гнилому зубу разрушенной вышки. Она ступала осторожно, перешагивая трещины, брошенные чемоданы и непонятно откуда взявшиеся здесь руки и ноги манекенов. Лейтенант задремал, покачиваясь в седле, закивал острым небритым подбородком в такт лошадиной поступи. Он было задумался о том, что ему отчего-то не жарко, не больно и даже совсем не хочется пить, но думать было лень, поэтому он просто сплюнул кровью из онемевшего чужого рта на выжженную обочину и опять закрыл глаза. Они уже почти выехали на самую вершину сопки, но вдруг лошадь остановилась. Лейтенант, повинуясь смутному чувству, поглядел вверх и увидел, как по небу клином летит весь его взвод, а впереди всех — он сам, лейтенант Вдовин, маленький и растерянный. Ему стало так жалко себя, что он немедленно горько заплакал.