Но подмышкой у зимы, в самые тёмные её дни, город наконец-то успокоился, опустел, быстро и крепко заснул. Нулевая температура и немного выше, совсем чуть-чуть, на миллиметр-другой, всех убаюкала — даже Игорёша спал всё время, даже Полька и Данька целыми днями дремали и почти не вылезали из своей угловой каморки, поэтому папа старался ходить как можно тише. Шепотом хожу, как кошка — смеялся он, будто кашлял, в кулак, сидя поздним утром под столом. Ломал картон, подсовывал его под поленья, на которых лежала большая темно-серая кевларовая плита. Та постоянно качалась, расплескивая всё, что стояло на ней, и нам всем было неудобно, но только не папе. Перебравшись на диван, он тихонько ойкал, обжигался о тусклый край кружки, в которой плавились комья свекольной копченой земли. Липкая, даже спустя два месяца после сбора, земля лежала в углу большой комнаты, у окна, сохла тонким слоем на мешках из-под довоенной муки. Кировское шоссе, за которым мы все вместе собирали этой осенью землю, наконец-то остыло. Лопнуло однажды изнутри, что-то вытекло, потекло и чуть позже, под дождем превратилось в мягкий и упругий, прохладный и приятный для босых ног, ковер. Вероятно — говорил папа — мы бы теперь голодали, если бы оно не вытекло и не застыло аккурат к сроку. Куда в обход, что вы — машет руками папа — это с тяжелой землей, да через центр города? Даже не думайте, бросьте.
Теперь уже пора — говорил папа — почти пора. Радостно смотрел на умершие лет тридцать назад своей смертью часы и вставал, смешно тряс затекшими ногами. Мимо него проходил сонный Данька, кивал ему и прятался в каморке. Кевларовая столешница, презирая папу и его картон, проседала одним углом и по ней текла тяжёлая земляная водица, словно большая свинцовая капля. Лягу на дорожку — улыбался папа — падал, как стоял, на диван, будил панель в потолке, по которой теперь всегда показывали только белый шум, серый шум, чёрный шум, гудящие помехами полиэфирные нити, которые перекручивались и заплетались в непонятные для нас, но только не для папы, картинки. Кино — поднимал палец папа — важнейшее, как известно, из искусств, даже если оно состоит из образов, которые балансируют на краю нашего ума. Маленькие и большие, ясные и не очень, они задерживаются на долю секунды, фиксируются в нашем внимании, а после падают в черную яму подсознания — размышлял вслух папа, рассматривая потрескивающую разрядами панель. Нельзя отказываться от того, что видишь только ты, также, как нельзя смотреть и не видеть. Деться от себя никуда нельзя, даже если ты сам себя потерял уже давно. Но что же это я, пора, давно пора — папа вскакивал с дивана и бесшумно, как ему казалось, бегал по коридору, натягивал на себя пальто, складывал в старую спортивную сумку инструменты и всё это время улыбка жила на его губах, улыбка не пропадала с его губ. Губернатор приедет уже совсем скоро — каждое утро кричал шепотом папа, прежде чем нырнуть в плотный зимний кисель, который нехотя колыхался под ветром с застуженных северных равнин.
Инфраструктура нервной системы города сохранила многие сельские черты, хотя город формально перестал быть селом уже лет восемьдесят назад. Задние дворы частного сектора тщательно записывали всю информацию обо всех жителях, гостях, приезжих, событиях и шифровали все это длинным ключом, по старинке спрятанным в узорах черепицы тесных сараев, в ветках черешен, яблонь и груш. Ушедшие, уехавшие в другие колонии или просто умершие не забывались, но переносились в отдельный архив — как положено. Новые записи цепочкой вились друг за другом, встраивались в общую структуру, база распухала как тесто, вся эта биг дата анализировалась жителями города бессознательно, в мимолетных снах, которые искрами вспыхивали здесь и там, пугая чутких в этом плане птиц, собак и коров. Ровная линия графика коллективной вычислительной мощности ломалась зимой, она вздымалась крутым горным склоном, когда всеобщая полуспячка плотно накрывала нас.
Настоящего интереса работа папы не вызвала почти ни у кого, хотя о ней знал каждый — всё благодаря снам. Нам не приходилось краснеть за папу, никто не смотрел на нас тяжелым взглядом, не перешептывался у нас за спинами. Милые сонные соседи просто пожимали плечами, когда папа проходил мимо их окон со старой спортивной сумкой на плече. Через две недели после начала зимы, тем не менее, нас посетил военный комендант, выпил земляного чая, подарил Польке, Игорёше, Даньке и мне горсть серых кислых леденцов и долго говорил о чём-то с папой за плотно закрытой дверью кухни. Никто из нас так и не расслышал ни одного слова этого разговора — одни только бу, ух и ох. Охранник коменданта сидел у входной двери, прислонив свой «Вал» к стене, и спал одним глазом, а другим следил за нами. Мимо его автомата туда и сюда ходил Данька, будто по каким-то срочным делам, выскакивал во двор, шумно забегал обратно, принося ошметки серого полдня на галошах, которые были на два размера больше, чем надо бы.
Быстро пробежали мимо нас комендант и папа, они захватили с собой охранника и, продолжая о чём-то спорить, запрыгнули в комендантскую «Буханку», проржавевшую насквозь еще в прошлом веке. Кевларовая заплатка на левом боку машины скрипнула на повороте и папа с комендантом, охранником и шофером уехали. Лишь только они скрылись за поворотом, стало совсем темно и я, сидя на подоконнике, быстро и крепко уснул и снилось мне, как они проехали мимо скелета мукомольного комбината, затем повернули налево — под стеклянный железнодорожный мост, который начинает тихонько звенеть в мае, потом, разогреваясь под бесконечным летним солнцем, гудит басом на всю округу, а к ноябрю умолкает вновь на полгода. Дальше «Буханка» прогремела по касательной мимо бесконечного забора завода полупроводников и въехала в лес уже почти в полной темноте. Тесная гравийная дорога вывела их к холму, на вершине которого они остановились и вышли все, не считая водителя, которому приказали не глушить мотора.
Радужная луна каплей масла висела над огромной ямой, заполненной чистой прозрачной водой, настолько чистой, что на дне глубокой ямы даже под лунным светом были видны бледные проблески бетонных рыбищ, искореженных, с торчащими во все стороны прутьями арматуры. Рыбы лежали на дне тихо — вот хозяйственный корпус, вот осыпавшиеся остатки забора, а там, между столовой и казармой, раздавленный всмятку гостевой губернаторский домик, когда-то имевший три этажа, веранду и много чего еще вокруг, включая основательный флигель и даже большой фонтан в классическом стиле. Летом раньше здесь зеленели идеальные газоны, разделенные на идеальные квадраты ветвистыми слонами, конями, пешками и ферзями, а зимой, между шахматных фигур, укутанных в пленку, катались на коньках золотые дети, а рядом семенили частым шагом их няньки, гувернантки и гувернеры. Рыбы продолжали лежать тихо и если шевелились понемногу, то только тогда, когда ночной ветер прогонял по поверхности озера сыпь мелких волн.
Волнами накатывал на папу сон, когда они ехали домой молча. Часто дышал комендант, похрапывал его охранник и в такт его храпу мелькала цепочка чьих-то чужих огней на горизонте. Теперь уже и не узнать, чьи они — будешь идти по раскисшим полям к ним, а они каждую ночь будут отбегать, гаснуть друг за другом на рассвете и вновь расцветать вечерами. Мимо опять прогудел завод полупроводников, потом промолчал мост. Старая автобусная остановка на окраине города мелькнула в свете фар, и папа окончательно уснул, хотя до дома оставалось минут пять езды. Дым из трубы котельной, ослепительно белый на фоне черного неба, изгибался дугой и стелился по улицам, затекая в дома. Машина скрипнула тормозами, проснулся я, проснулся и папа — он погрозил коменданту пальцем, похлопал по плечу охранника, кивнул водителю, поднялся на крыльцо и долго смотрел, сначала на отъезжающую машину, затем на полупрозрачное утреннее солнце, появившееся ровно там, куда он вновь собирался сегодня идти.
Тишину в доме папа на этот раз терпеть не стал и начал громче обычного собирать инструменты в сумку, скрипеть столом, а потом поймал Даньку, усадил его рядом и долго рассказывал ему о том, что комендант не прав и губернатора точно не было в резиденции во время удара, потому что протокол допускает эвакуацию на одну из военных баз на востоке области. Типичное солдафонское упрямство — почти кричал папа Даньке — ссылаться на приказы, отрицать очевидное и пальцем не пошевелить для организации встречи. Чистой воды агония структуры, полная несостоятельность и нежелание хоть как-то сопротивляться хаосу — всё это полная противоположность тому, на чем до сих держится человечество. Вот это и приведет к тому, что однажды мы окажемся перед голой, ничем не прикрытой реальностью мира. Расстегнув сумку, папа еще раз перебрал инструменты и ушел — до конца зимы оставалось совсем недолго.
Горькие плоды дискоммуникации, вот что мы с вами пожинаем — это папа ведет всех нас в первый день весны всё выше и выше по остекленевшей тропинке на восток. Токи реальности долго были хаотичными — продолжалось это до тех пор, пока не появились интерпретаторы, которые изучали результаты общечеловеческой базы (помните, я рассказывал вам об этом?), толковали их по-своему, делая так, чтобы коллективное подсознание приобрело зримые очертания, стало реально. Но полностью доверять алгоритмам, пусть и сложным, пусть и запутанным, конечно же, нельзя — папа остановился перевести дыхание, откашлялся и ярко засиял в лучах солнца и клубах пара.
Разные недопонимания могут случиться — продолжил он, поднимаясь все выше по тропинке — когда неправильных с нашей точки зрения интерпретаций стало слишком много, губернаторам колоний пришлось взять на себя обязанность правки реальностей, в которых что-то пошло неправильным образом. Зомби, вода, падающая с неба или деревья, растущие внутрь себя — всё это требует быстрой реакции и немедленной отмены, я думаю, это понятно. Новые инициативы интерпретаторов стали тщательно изучаться губернаторами, связь наладили по надежным каналам, но потом, как самые старшие из вас могут помнить, началось вторжение, смысл которого понять мы не можем до сих пор. Порты, вокзалы, места сосредоточения органов местной власти — всё это было уничтожено, провалилось под землю, было залито водой, а тот, кто это сделал, почти сразу же отступил вглубь новых водоемов и до сих пор внимательно наблюдает за нами оттуда. Да, губернатор нашей колонии пропал без вести, как думает комендант, всё это сразу отразилось на реальности, вы ведь не думаете, что мы сами себе выдумали земляной чай, жидкие дороги и бесконечные поля, засыпанные тяжелым стеклянным зерном и огромными мертвыми птицами? Мир изменился и продолжает меняться всё быстрее — папа мигнул всем телом, став на мгновение прозрачным, а его вторая голова прикрыла глаза и сжала тонкие бледные губы. Быстрее, чем хотелось бы, но губернатор всё поправит, ему бы только добраться до пункта связи, который находится где-то в нашем городе, законсервированный и засекреченный, в одном из подвалов, а может даже в обыкновенном доме.
Место, куда привел нас папа, оказалось небольшой ровной площадкой на самом краю холма — с него отлично просматривался весь микрорайон, который с недавних пор начали называть Липким — пару лет назад его залило какой-то пахучей жидкостью, которая била мощными фонтанами прямо из-под земли. Липкий погрузился в жидкость по самую макушку своих девятиэтажек, а потом всё это высохло и превратилось в звенящую паутину бледно-розового цвета. Такой же паутиной затянуло и единственную дорогу из города на восток, по которой, сказал нам папа, и приедет губернатор.
Торжественное открытие тоннеля — улыбнулся нам папа и вторая его голова прогудела своими тонкими губами первые ноты гимна колонии, фальшиво, но узнаваемо. Можно спуститься вниз — сказал он нам — но вход и отсюда хорошо видно будет, как только солнце поднимется немного выше. Шестьсот три метра почти ровно на восток — молоток, долото, кусачки по металлу. Лучшее волшебство — это упорство — папа смешно шлепнулся на землю, приглашая нас жестом сесть рядом с ним прямо на хрустящую траву цвета нашей копченой земли. Листья с давно ушедших отсюда деревьев валялись в этой траве, выделяясь не только бледностью, но и тонким печальным звуком на одной ноте.
Теперь уж точно совсем недолго осталось — даже проголодаться не успеем — пообещал папа, расстегивая куртку, под которой пульсировало что-то отдельное и живое, что-то недопустимое раньше, но уже привычное, разлепившее с видимым трудом свои собственные губы и превратившееся в карикатурный рот, облизнувшийся мокрым языком. Кому леденец? — предложил рот голосом папы — и мы все засмеялись, а Полька, уже успевшая лечь рядом, положила папе голову на острое неудобное колено и спросила — а зачем вот это всё, все эти цепочки данных, про которые ты говорил, интерпретаторы, изменяющие реальность, для чего это всё, папа? Папа улыбнулся ей в ответ — а это, Полька, для того, чтобы нам всем было не очень страшно.