«Большая луна» прибыла на восемь минут раньше, чем обычно. Сделала она это как всегда — шумно и с брызгами. Огромные белые чайки за окном кабинета замолкли на секунду, а потом опять закричали. Потапов не успел закрыть форточку, и весь стол залило ледяной соленой водой. Он долго сушил документы на последнюю отправку, развешивая серые листки бумаги на старом посвистывающем калорифере. Потом таскал подмокшие коробки с архивом в дальний угол и вытирал лужи плохо пахнущей тряпкой, громко выжимая ее в оцинкованное ведро.
Вышел Потапов из своего кабинета уже затемно. Почти наощупь спустился по ржавым громыхающим ступенькам и повернул направо, к выходу из порта. На дальней стороне гавани горела цепочка ярких огней — шла погрузка, а может быть и выгрузка. А здесь было черным-черно, и невидимые волны бились мокрыми боками о старый бетон совсем рядом, буквально в метре от него. Потапов полез было во внутренний карман куртки за фонариком, но тут все портовое правление и пирс номер один залило ослепительным белым светом. Это «Большая луна» включила все свои прожекторы на максимум. Через несколько секунд кто-то из команды догадался понизить мощность и Потапов увидел сначала контуры корабля, потом смог разглядеть его тупой, некрасивый нос, на котором мерцала полупрозрачная бледно-синяя Амфитрита. Она перекидывала трезубец из руки в руку и смотрела отсутствующим взглядом куда-то поверх правления. Тяжелые груди богини, нацеленные сосками прямо на Потапова, величественно колыхались.
«Большая луна» дала два длинных гудка и начала маневрировать, втягивая мачты и поворачиваясь левым боком к пирсу номер один. Амфитрита показала себя в профиль, мигнула всем своим огромным телом напоследок и исчезла. Потапов пошел к выходу, перешагивая через лужи. Он прижимал к груди коричневый портфель с блестящей застежкой, в котором лежали еще сырые документы, связка ключей и карта-пропуск в порт. На КПП он посмотрел в глазок камеры, провел картой по сканеру и посмотрел на дверь. Над ней горел скучающий красный огонек. Потапов постучал по сканеру, провел картой еще несколько раз — огонек продолжал гореть. Потапов вздохнул, подышал на глазок камеры, протер его рукавом и еще раз посмотрел на него. Дверь громко щелкнула и приоткрылась.
В городе было совсем темно, и только яркие пятна света падали из окон припортового бара. Около входа в бар стояло с десяток тихих от усталости грузчиков и спал пьяный матрос, подогнув ногу под себя. С «Легкой волчицы» — догадался Потапов, увидев на бушлате матроса нашивку из чередующихся черных и зеленых полос. «Волчица», которая помимо всего прочего тащила внутри себя две фрахтовые тонны запчастей для каких-то там сеялок, погруженные в понедельник Потаповым, сейчас должна быть уже на подходе к Новому Константинополю. Пьяный матрос открыл один глаз и сообщил конкретно ни к кому не обращаясь, что счастливее его, вы, бляди, еще никого и никогда не видели, и что вот перед вами лежит родившийся в просторной и чистой белой рубашке человек, избавленный от ужасов пиратского плена, а не то что все эти трезвенники-пидоры с полудохлой псины, включая боцмана-его-свинейшества-первой-степени. Слава тебе, Грорг из-под воды, Грорг суровый!
Вышедший из бара смутно знакомый портовый клерк с какой-то звенящей радостью в голосе поведал Потапову о том, что на маяке «Легкая волчица» должна была отметиться еще часов двенадцать назад, но этого не сделала. Да и по маршруту ее никто не видел пару суток уж точно. Пираты, как есть — пираты! А эта пьянь не успела на рейс, вот и празднует своё второе рождение. Мое почтение! Клерк заблестел глазами, скрипуче похихикал, а потом затерялся среди грузчиков.
Внутри у Потапова звонко лопнула ниточка. Он сполз по стене на грязную брусчатку тротуара. «Большая луна» дала один длинный гудок — полночь. Мимо проскрипела чья-то нога, а за ней еще одна. И еще. Через девять часов единственный оставшийся у Потапова клиент будет ждать звонка из Нового Константинополя, подтверждающего благополучную доставку этих треклятых запчастей. Получается, что с утра ему предстоит тяжелый и крайне непростой разговор. Потапов пожевал губу, с трудом встал и доковылял до вертлявого фонаря на противоположной стороне улицы. Он еще долго стоял в мутном пятне света, щурясь и нажимая на маленькие кнопки старенького потертого калькулятора.
Ближе к двум часам ночи плотный и мокрый восточный ветер все-таки сдвинул Потапова с места, и он пошел домой. Если калькулятор не соврал, получается, что выплаты по страховке не покроют стоимости груза, и он останется должен тысяч девятнадцать-двадцать. Совершенно фантастическая сумма — думал Потапов, вставляя ключ в скважину. Он старался не шуметь, но старые скрипучие полы выдали его с потрохами. Где-то за стеной загавкала собака по кличке Пирамида, а следом заворчала собака по кличке Человек. Высушенная голова хозяйки, появившись из-за обшарпанной двери кухни, зашипела на Потапова по-змеиному и продолжала шипеть, пока он не зашел в свою комнату.
Поспать в ту ночь Потапов так и не смог. Он крутился-вертелся в сырой постели, слушал, как каждый час со стороны гавани долетал гудок «Большой луны». Он несколько раз вставал покурить в форточку, надеясь, что хозяйка не услышит запаха, а уже ближе к семи часам, утопая в рассветном молоке, заварил крутой чай и долго его пил, пустым и горьким, прислушиваясь к пока еще целым внутренним ниточкам. Они дрожали и звенели на разные лады.
По пути к портовой конторе ниточки продолжили звенеть, затягиваясь все сильнее. Потапов свернул в один из грязных проулков, надеясь сделать свой путь как можно длиннее. В проулке сильно и не очень приятно пахло, но было тихо, почти темно и странным образом уютно. Голубая ленточка чистого утреннего неба извивалась между ржавыми кондиционерами и зарешеченными балконами. Потапов пошел вслед за ней, и она вывела его на параллельную шумную улицу прямо к отделу миграции. Трехэтажное здание отдела из ярко-рыжего кирпича он упрямо посещал каждые полгода, и каждый раз симпатичная молоденькая девушка из окошка смущенно извинялась и просила зайти через шесть месяцев. А потом еще через шесть.
На месте девушки спала крепким сном какая-то старуха, очень похожая на квартирную хозяйку Потапова. Не приходя в сознание, она отрицательно покачала головой, а потом неожиданно четким голосом сообщила, обращаясь к паспорту Потапова, что миграционные квоты сокращены а срок их обновления увеличен с полугода до трех лет соответствующим постановлением и вообще молодой человек если бы вы умели читать бегущая строка в холле на первом этаже вам рассказала бы об этом и без меня всего хорошего спасибо за обращение в наш отдел.
Оранжевые буквы бежали по узкой черной ленте одна за другой, подтверждая слова спящей старухи. Потапову сначала захотелось сделать что-нибудь некрасивое. Может быть, разбить вон то большое окно стулом, а может, содрать ленту со стены, высыпать все буквы в свой портфель и убежать. Но вместо этого он вдруг почувствовал, как оставшиеся ниточки ослабли, понизив свой тон. Потапов улыбнулся и вышел на улицу.
Он очень быстро шел, почти бежал, даже было пропустил поворот к конторе, но вовремя опомнился, хлопнул себя по лбу и громко засмеялся. Весь оставшийся путь он вытирал слезы, выступившие от смеха, потом что-то насвистывал и только перед КПП успокоился. Перед пирсом номер один из-за высокой скалы контейнеров вышел вчерашний клерк, увидел Потапова и поспешил к нему навстречу. Клерк выглядел крайне расстроенным. Его глаза потухли, а уголки рта искривились под странным углом. Клерк тихим голосом поведал о том, что «Легкая волчица» нашлась и пришла в Новый Константинополь с опозданием в два часа. Все живы, здоровы, слава богам, идет разгрузка.
В кабинете на столе лежала телефонограмма от клиента и выписка о поступлении на счет Потапова целых двух с половиной тысяч. Потапов сгреб бумаги в портфель, щелкнул замками и вышел из кабинета. С бухты дул крепкий и молодой ветер. Волны с неизменным упорством разбивались одна за другой о бетон. Всё было почти таким же как вчера, за исключением двух с половиной тысяч. За исключением трех месяцев аренды кабинета. За исключением погашения долга за комнату. За исключением дополнительной бутылки «Полковника Гагарина» и хорошей сигары сегодня вечером. Впервые за полгода, наверное.
Потапов широко улыбался и гудел всеми своими ниточками по дороге до КПП. Проходя мимо бара, он вдруг вспомнил вчерашнюю ночь, достал калькулятор и встал ровно под тем же фонарем, напротив входа в бар. Он пожевал губу, достал калькулятор и, негромко насвистывая, принялся нажимать на кнопки. С носа упала капля, потом еще одна — начался удивительно теплый дождь. Все вокруг расцвело, заметил веселый Потапов, в одну минуту, прямо перед пасмурной приморской зимой из заборов полезли ветви удивительной красоты. Заухал кто-то из черных гнезд на довоенных столбах, заухало что-то и в груди у Потапова, пытаясь достичь гармонии с внутренними ниточками. И всё это удалось вместе и сразу, всё сошлось так же, как и угловатые цифры на калькуляторе, настолько верно, точно и вовремя, что Потапов решил немного поплакать, отвернувшись от бара. Мимо него пробежала собака по кличке Пирамида, а за ней и собака по кличке Человек. Они возбужденно поскуливали, не обращая внимания на Потапова, мокрые собачьи лапы несли их к порту, обещая что-то новое в череде обычных звериных послеобеденных будней.
Хозяйки дома не было, квартира гулко отзывалась на шаги, скручивая все звуки в плотную и толстую нить снаружи Потапова. Она туго блестела в косом солнечном луче, который вдруг пробился откуда-то из-за дождевых облаков, чтобы долететь до Потапова. Он выглянул в кухонное окно, посмотрел на небо и увидел в раскрытом солнцем облачном нутре ледяное A-кольцо, переливающееся тусклыми огоньками — верный признак поздней осени.
Потапов подошел к телефону, висящему на стене в коридоре, между комнатой хозяйки и гулким тазом, снял трубку и затрещал диском. Он поздоровался с трубкой, передал ей привет от начальника профсоюза, посмеялся какой-то шутке, а потом, словно бы просто так, к слову, кстати, ненароком, поинтересовался, когда будет ближайший рейс на дальние порты. Ну, например… Скажем… Тут он увидел на противоположной стене позапрошлогодний календарь. Черные, будто антрацитовые скалы разрезаны пополам каньоном, в конце которого открывается вид на желтую бесконечную степь. Над степью висит надпись, набранная гарнитурой из позапрошлого века: «Дабре ходить ко нам на Стру Брнцу!». Надпись на бархатной тяжелой ленте держат по краям два нарисованных великана в набедренных повязках, парящие в прозрачном вечернем воздухе.
Потапов вздрагивает и неожиданно для себя спрашивает у трубки, когда будет рейс на Старую Барницу? Да. Семьдесят восемь килограмм, например. С защитой третьей степени, скажем. Отлично, отлично. Это просто прекрасно. Две сто? Просто превосходно. Конечно успею. Если вдруг удобно, сегодня вечером заберите со склада BZ. Да, на мое имя. Ваш вечный должник.
Он записывает длинный ряд цифр и букв, держа трубку плечом. Уже после разговора Потапов громко стучит сердцем и сохнет своим узким горлом, но понимает, что вот и всё. Дабре, дабре. Ходить ко нам. Дальше всё делается само собой. Происходит еще один звонок — по поводу био-контейнера с защитой третьей степени. Потом еще один — выписывается вечерний пропуск на склады.
Потапов скрипит стулом у себя в комнате до самого вечера. Он открывает окно, курит совершенно не таясь, скользит взглядом по вещам, обоям, занавескам. Радостно окликает в коридоре квартирную хозяйку, сует ей в сухую ладонь комок банкнот, целует в мокрый нос вернувшуюся домой собаку по кличке Пирамида, а потом и собаку по кличке Человек и выходит в цветущее марево.
На складском дворе он кивает двум мрачным скучающим парням, высыпает им в ладони все деньги, включая мелочь из кошелька. Они молча ведут его по ущелью в тесном нагромождении контейнеров, поворачивая то направо, то налево, останавливая его жестом, когда мимо скользит луч прожектора. Уже совсем скоро Потапов перестает понимать, где бухта, где пирсы, где он сам. Минут пятнадцать спустя они наконец подходят к огромному отгрузочному складу, на воротах которого в сумерках горят две большие красные буквы: «BZ».
Мрачные парни кивают ему на ящик, похожий на гроб, и оставляют одного. Стены склада уходят вверх, в темноту, все вокруг молчит, молчит внутри и Потапов. Он держит фонарик плечом, как недавно держал трубку и набирает на кодовом замке буквы и цифры, сверяясь с запиской. Замки на контейнере пугающе громко отщелкиваются и Потапов лезет внутрь. Дабре, дабре.
Он лежит в полной темноте, слушая тихий гул вытяжки и думает, что две сто за био-контейнер до Старой Барницы — это, конечно, сплошной разбой и разорение. Зато мимо таможни, если ему не соврали. Потапов покачивает затекающими ступнями и смотрит, как перед его широкого открытыми глазами темнота начинает расцветать пышными цветами. Цветы разворачивают лепестки, вспыхивают и осыпаются, чтобы уступить место новым. И снова, и снова, до утра.
Ему не соврали. Никто не откинул крышку, не вытащил его и не кинул на грязный пол. Никто не стал кричать на него, никто не светил фонариком в глаза. Вместо этого Потапов почувствовал плавный толчок и такое же плавное движение. Вверх. Еще выше, потом вперед и только вперед. Потом контейнер мягко качнулся и движение прекратилось. К тихому гулу вытяжки прибавился еще один инструмент, далекий и низкий курлыкающий бас. Прогревают, догадался Потапов, и устроился поудобнее.
Он сцепил пальцы на груди и приготовился ждать. Потом вспомнил, что всю ночь не спал, наблюдая за цветами, и наконец-то закрыл глаза. Внутри Потапова дрожал тонкий розовый рассвет. Над антрацитовыми скалами и желтой степью набухал новый день. Потапов сел на край скалы, свесив ноги с обрыва. Далеко внизу блестела река. По правую руку легла собака по кличке Пирамида, а вслед за ней, по левую — собака по кличке Человек. Они тяжело и часто дышали боками, вывалив флажки языков. Два красных — «Внимание. Разворачиваем паруса». Жарко, подумал Потапов. Будет еще жарче, подумали собаки.
Вдруг скала под Потаповым задрожала мелкой дрожью, собаки вскочили и бросились прочь. Он тоже хотел было вскочить и побежать вслед за ними, но затекшие ноги не слушались его. По каньону приближался великан в набедренной повязке. Он наставил огромный указательный палец на Потапова и громко с перекатами захохотал. Этим же пальцем великан подтолкнул Потапова и тот упал навзничь. Палец надавил на грудь, сначала легко и осторожно, потом сильнее и еще сильнее. Что-то треснуло, но не больно, а просто неприятно. Великан зажал Потапова между большим и указательным пальцем и поднял его над скалами, так высоко, что стало видно край степи, раньше скрытый за горизонтом. За степью раскинулся океан, в котором бескрайним косяком рыб блестели корабли, сотни кораблей, паруса которых были, как ни странно, развернуты. Великан подкинул Потапова вверх и тот зажмурился, думая только о том, что падать вниз он будет долго и страшно. Но никто никуда не упал — Потапов проснулся.
Он открыл замок изнутри, откинул крышку и вылез наружу — в трюм, вдоль стен которого плотными бесконечными рядами лежали контейнеры. Ориентируясь по цепочке светодиодных светильников, Потапов дошел до лестницы, поднялся по ней и толкнул массивную дверь, которая раздраженно зашипела, но раскрылась легко и быстро, словно не весила несколько тонн. В узком и длинном коридоре курлыкал уже знакомый бас. Потапов подошел к одному из иллюминаторов и выглянул наружу.
Над Потаповым висела тяжёлая голубая капля, гравитационное поле которой совсем недавно давило пальцем на его грудь. А-кольцо и B-кольцо были настолько близко, что уже не казались плотными дисками, а рассыпались на отдельные сверкающие точки. Слева, мигая прожекторами, слегка приглушенными светофильтром иллюминатора, выплывала «Большая луна». Она медленно и лениво поворачивалась носом к Новому Константинополю, одновременно разворачивая блестящие на солнце паруса.
Прежде чем «Большая луна» развернулась к Потапову кормой, он успел разглядеть, как бесстыжая бледно-синяя Амфитрита подмигнула ему, перекинув трезубец из руки в руку. Паруса наполнились солнечным ветром и бережно, но быстро понесли Амфитриту мимо ледяных колец, все дальше и дальше от Потапова.