— Однажды я упаду и больше уже не встану, — говорит мне дед. Мы идем по узкой полоске земли. Справа от нас рыжая бесконечная степь, слева — мутная вода мелкой, но шумной реки. Сейчас ее, наверное, можно перепрыгнуть, если как следует разбежаться, но раньше она была намного шире. Дед рассказывал, что наша река где-то там, за изрытыми мертвыми сопками впадает в большую реку, а та вливается в очень большое озеро, а может быть, в маленькое море. А там и до края пустоты недалеко.
Полуразрушенный минарет, стоящий на обрыве, разделяет небо пополам. С одной стороны от минарета оно все еще светлое, в клочках серой ваты. Клочки крутятся и вертятся, разбегаются, открывая что-то синее и слишком яркое. Потом опять собираются в плотные комки, скрывая это синее от нас. С другой стороны сплошная черная туча затянула всё, до чего дотянулась. Нетронутой осталась только узкая щель над мертвыми сопками, из которой на нас с дедом дует холодный ветер.
Мы переходим реку по скользким пружинящим мосткам. Их то и дело захлестывает гудящей водой. Дед идет впереди меня, почти забегает по узкой тропинке на верхушку холма, покрытую сухим ковылем. Я поднимаюсь вслед за ним и мы стоим минуту, а может, и две, и смотрим, как мимо нас по степи катится осень. А потом начинаем путь вниз, к огромной бетонной площадке. Отсюда хорошо видна большая бледно-розовая буква «H», которая когда-то была ярко-красной.
— Однажды я упаду и больше уже не встану, — опять повторяет дед и смотрит на меня, будто ждет ответа. Я пожимаю плечами, и он вроде бы успокаивается. Надеюсь, что теперь уже до вечера. Тем более, что мы уже пришли. Здесь, точно посередине перекладины «H», темнеет металлическая поверхность люка, с которого краска слезла полностью уже очень давно. Именно поэтому дед и смог найти этот люк лет двадцать назад, когда стоянка на краю площадки еще работала. Дед собирал сухостой и менял его у караванщиков на изоленту и масло. Изолента постоянно рвалась, а масло было грязное и с комками. Зато дед был молодым, здоровым, и у него было две руки.
Двадцать лет назад, рассказывал дед, всё было по-другому. Тогда вдоль реки в землянках еще жили люди — полно народу. Они ходили работать к сопкам, которые тогда еще не были мертвы, а медленно ползли с запада на восток — от одного моря к другому. Наверное, пытались уйти от пустоты. Но далеко уйти так и не смогли — добытчики сначала подрывали прямо над ними вакуумные заряды, а потом, когда сопки застывали оглушенными, быстро и ловко пробивали в них штольни своими маленькими машинами. Внутри они сверлили углубления под взрывчатку, спешили, весело кричали, подгоняя друг друга. Обычно добытчики успевали вовремя выбежать и не погибали, раздавленные очнувшейся сопкой. Они бежали со всех ног, успевая по пути разогнать столпившихся рядом речных жителей. Все по свистку бригадира падали на землю и сопка издавала странный глухой звук, внезапно увеличивалась в размерах, приподнималась над лежащими на пожухлой траве людьми и тут же падала, проваливалась внутрь себя. И тут за дело принимались речные люди — они неслись к мертвой сопке с пластиковыми корзинами и короткими лопатами наперевес, переругиваясь на ходу и обгоняя друг друга.
Из мертвых сопок добывали разное. Попадались аккуратные одинаковые слитки горькой соли, счастливчики натыкались на целые залежи сахарного песка, расфасованного по полкилограмма в пластиковые прозрачные капсулы. Корзинами на поверхность вытаскивались мясные консервы и просроченная кукуруза в томате. Говорили, что в одной из сопок однажды нашли большой контейнер со складными велосипедами, утопленными в солидоле. Речные люди подтаскивали наполненные корзины к добытчикам, те рассчитывали долю копателей на часах-калькуляторах, а остаток в корзинах уносили в транспортные вертолёты. Убежать с корзиной, минуя добытчиков, почти никто и никогда не пробовал. Работодатели были внимательными, быстрыми и били воров профессионально — больно, сильно, до полусмерти.
Так или иначе, сопки достаточно быстро кончились — вся гряда была перебита и перекопана. Караваны постепенно иссякли, речные люди тоже ушли вслед за ними, оставив после себя многочисленные грязные норы. А дед остался — он боялся, что я, маленький и хрупкий, найденный им в заброшенной землянке, не выдержу степных приключений. Мы остались и погрузились в пустоту с головой. Она обрушилась на долину и закатала нас в плотную серую вату, которая остановило время и наши сердца заодно. А когда волна ушла дальше, наши сердца опять застучали, иногда спотыкаясь и замирая на секунду-другую.
Так мне рассказывал дед, а у меня нет причин ему не верить.
— Если я упаду и больше уже не встану, ты плыви один — сказал мне дед, нажимая на выпуклости вокруг люка. Те вспыхивали под его нажатиями и отвечали разными нотами — Всё уже почти готово, справишься и сам. Самое трудное позади. Главное, никогда не сходи на берег, пока не выплывешь из пустоты.
Он мне это говорит почти каждый день уже много лет подряд и я всё помню наизусть. Поэтому я опять просто пожимаю плечами и смотрю, как люк медленно поднимается в воздухе под повторяющуюся мелодию перемигивающихся огоньков. Дед достает веревочную лестницу из рюкзака и кидает ее в черную дыру под люком, привычно закрепив петлю на еле приметных железных костылях, торчащих из бетона. Внизу, в темноте перемигиваются другие огоньки. Их больше и они ярче. Это созревшие пластиковые бутылки из которых мы строим плот.
Мы спускаемся вниз и срезаем весь урожай, стоя по колено в тихой теплой воде — получается два полностью набитых больших мешка. Я заглядываю в один из них и смотрю, как постепенно тускнеют красные, оранжевые, синие, фиолетовые, зеленые и желтые огни. Прекрасные светлячки быстро превращаются в обычные бутылки, одинаковые и скучные. Через три недели мы придем снять еще один урожай. Дед сказал, что это будет в последний раз.
Идет пустой октябрьский дождь. Дед сидит под навесом, ловко связывает бутылки бечевкой, используя свою единственную руку. Ему опять очень хочется поговорить. Я это вижу по его пальцам, по его широкой плоской спине, а еще по ботинку, носок которого нетерпеливо бьет по утоптанной земле. Ничего тут не поделать — я сажусь на корточки прямо напротив него и смотрю ему прямо в глаза.
— У всего есть край, у нашей пустоты он есть тоже. Но если всякая энергия истончается под конец и на границах ее распространения побочные эффекты слабеют, то у пустоты все по-другому. — Внутри деда что-то тихо щелкает, он бьет себя по груди костяшками пальцев и продолжает. — Чем дальше разбегается волна пустоты (помнишь круги на воде, когда утром гуляет рыба-железо?), тем больше обычное пространство и обычное время сопротивляются ей. Если совсем просто — пустота бежит всё быстрее, становится плотнее и гуще, если можно так сказать о пустоте. И наконец обычное пространство от всего этого начинает кипеть, а за ним закипает и обычное время. И только это может остановить пустоту.
Я мало что понимаю, хотя дед рассказывает про всё это уже в сотый раз. Мне ясно только одно, что выйти из пустоты нам можно только вплавь — по берегам пространство и время еще нормально не остыли и увидеть можно всякое, а вот вода пустоты не боится. Вода-добра — говорит дед.
Двадцать лет назад нам с тобой повезло, — дед откладывает моток бечевки, — мы были недалеко от эпицентра, пустота была еще молодой и слабой, когда пролетела мимо нас и здесь мало что поменялось. Так, мелочи — он кивает в сторону бутылок, — а дальше… Впрочем, скоро сам увидишь.
Что-то внутри него еще раз щелкает, и мы заползаем в землянку — мне пора ужинать, а деду пора ме-ди-ти-ро-вать. Это он так называет. Садится у моей кровати, подтягивает под себя ноги и становится до следующего утра как неживой — холодный. Ме-ди-ти-ру-ет. А ночью все вокруг гудит — небо, минарет, сопки. Гудят они нежно и еле слышно, им подпевает река — вода-добра, да еще поддакивает сухой ковыль.
* * *
Мы стоим на холме и смотрим как по степи летит мелкой и жесткой крупой молодой ноябрь. Я думаю, что последний урожай будет особенным — на то он и последний. Так оно и получилось.
Мы доходим до края бетонной площадки и дед неожиданно спотыкается, падает на колени, а потом на бок и медленно переворачивается на спину. Я сразу все понимаю, чего тут непонятного? Делаю так, как он учил — расстегиваю старое клетчатое пальто, затем рубашку с рыбками и смотрю на индикатор под левой грудью деда. Тот светится слабым желтым светом. Прикладываю ухо к невозможно холодной груди — никакого больше «вж-ж-вж-ж». Через минуту, а может быть через две индикатор выключается совсем. Я перекатываю деда на пустой мешок и волоком тащу к люку. У люка я скидываю свою куртку — мне жарко и хочется пить. Вода-добра, успокоит и поможет. Отпив треть фляги, жму выпуклости. С первого раза не получается, со второго раза вспоминаю мелодию. Люк поднимается, как сто тысяч раз до этого, только сегодня я сам закрепляю лестницу и ныряю в темноту.
Дед лежит на спине в тихой воде, почти незаметно покачиваясь. Молодая завязь со всех сторон подсвечивает его, нежно и аккуратно. Пальто намокает и скоро дед полностью уйдет под воду. Ждать я не стал — вытащив лестницу, ухожу с двумя полными мешками. Люк через пять минут сам опустится на место. Крупа чудесным образом превращается в дождь. Крупные капли падают на мое горячее лицо. Мне кажется, что они, коснувшись меня, сразу закипают и превращаются в пар. Пар клубится, укутывает, прячет меня от ноября. Вода-добра.
Еще два дня я делаю работу деда — связываю бутылки в крупные пучки, подтаскиваю к плоту, закрепляю на каркасе. Еще день уходит у меня на обустройство навеса на плоту. Все это время идет пустой дождь, но мне он не мешает. Я слишком занят.
Рано утром я отплываю, даже не посмотрев в последний раз на землянку. Я слишком хорошо ее помню, зачем на нее смотреть? Дед был прав — у плота очень маленькая осадка. Плот радостно плывет по мелкой воде, иногда только задевая крупный камень или корягу. Мимо тянутся бесконечные ряды полузасыпаных нор, многие землянки уже едва различимы. Торчат палки, бьются на ветру обрывки брезента. Затем мимо медленно проплывают мертвые сопки. Дождь становится сильней и по сопкам стекают мутные ручьи, прямо в мою реку.
Моя река делает крутой поворот. Плот огибает обрывистый берег и мы с ним вылетаем в устье. Большая река, которой мы с дедом так и не придумал названия, встречает мелкими водоворотами. Они толпятся рядом, подталкивают плот, закручивают его. Но мне не страшно — плот кружится плавно и я, раскину руки, вместе с ним. А потом все успокаивается, кроме дождя.
Весь день я сижу рядом с навесом. По куртке, как раньше по сопкам, стекают мутные ручейки. Вода затекает в левый карман, а я смотрю на берег. Я увидел огромные каменные пальцы. Много пальцев, указывающих в затянутое тучами небо. Я увидел асфальтовую площадку, огороженную полуразрушенным забором, над которой висят контейнеры. Железные ржавые контейнеры, каждый величиной с нашу землянку, покачиваются на ветру. Когда они прикасаются друг к другу, раздается мелодичный звон, похожий на песню нашего люка. Бесконечно тянутся провода, не нуждающиеся в опорах — все столбы давно сгнили на прокисшей земле.
И вечером я тоже продолжал плыть — вода-добра. Плот несло в почти полной темноте, если не считать редких вспышек бледного света на обоих берегах. У меня даже получилось немного поспать под навесом. Я стащил через голову насквозь промокшую куртку, залез в сухой спальный мешок, но даже сквозь закрытые глаза продолжал видеть вспышки. Слева-справа-справа-слева-слева. От этого немного закружилась голова и ночь опять загудела всем, чем только можно. Словно я опять в землянке и рядом ме-ди-ти-ру-ет дед.
Я проснулся от тишины. Снаружи навеса дождь перестал идти, а над озером распухал разноцветный рассвет. Плот вынесло на большую воду, и берега уже далеко разбежались друг от друга. И над левым берегом, и над правым тоже висели огромные шары — красные, оранжевые, синие, фиолетовые, зеленые и желтые. Они то тускнели, то вновь становились ярче. А впереди, уже совсем недалеко мерцала полупрозрачная стена — граница пустоты. Бутылки под моими ногами, связанные и упакованные в полиэтилен, вновь ожили. Они замерцали, старательно повторяя за старшими братьями.
Повалил густой белый снег, который быстро скрыл от меня все вокруг — остался только пятачок в два-три шага от плота. Вода вокруг покрылась мелкой рябью, потом на поверхность озера начали всплывать пузырьки. Сначала пузырьки были мелкими, но становились все крупней и вот я уже плыву в кипящей холодной воде. Из плотной завесы снега выплыла бесконечно высокая стена. Бутылки погасли, а у меня остановилось сердце — никакого больше «тук-тук-тук», как будто меня закатало в плотную серую вату. Но это всего лишь на несколько секунд. Так и должно быть.
Так мне рассказывал дед, а у меня нет причин ему не верить.