Через несколько тысяч землетрясений мне настало пятнадцать. Всё вокруг просеялось — ненужное уже провалилось сквозь землю, нужное скоро тоже провалится. В классе осталось восемь человек, из них двое готовятся к отлету — их родные пакуют себя, свои вещи, набирают по двадцать пять килограммов, затягивают в полупрозрачную пленку вместо кожи. Их родные ходят по комнатам, по переходам, следят за походкой, готовятся к новым условиям, к новому мышлению, к положительным изменениям, к избавлению от старых страхов и к приобретению новых тоже. Всё это так волнительно — сигнальные лампы скоро изменят свой цвет с зеленого на бордовый. Вес также изменится, хоть и незначительно, зато в лучшую сторону. А главное, теперь стоит помнить, что кислород — это круто и здорово.
Пока, Алфёрова Нинка. Счастливо, Вовка Синицын. Это мы в последнюю ночь перед полетом решили всем классом напиться. На минус шестом осторожно гудит темнота коридоров, две по ноль три мутного грязного спирта — неприкосновенный запас Петьки Боброва. Сегодня желтая полночь — уже часа три что-то под нами растет и тихонько шевелится. Как шепотом шутят взрослые — богиня Маат на земной коре женится.
Богиня Маат — сердитая тетка, но всякая правда сердита — это Славик тост произносит, пьяный, напуганный, нос перебитый. Глаз один дергается, другой неподвижен, смотрит наверх, сквозь потолок, туда, где мои бесконечные звезды. Нинка на него сердится, дурацкий твой тост, дурацкий ты сам, Славик, ну, успокойся, хороший, буду скучать, вот ты мудак, плакать меня заставил.
Я поднимаюсь к себе по поющей лестнице на минус третий. Скрипят болты в ненадежных пазах и кажется, где-то внутри, под тонкой пупырчатой кожей, кто-то тихонько и осторожно, а позже смелее и громче, сильнее и тверже, водит иголкой проигрывателя по перепонкам. Сначала отчаянно больно и оглушительно звонко, потом, опускаясь всё ниже и превращаясь в спасительный рокот. Это вверху, прямо над нами, стартует ракета, красивая, словно с картинки. Пока, Вовка Синицын. Счастливо, Алфёрова Нинка.