Мы топаем в гору, он смотрит вперед и по сторонам, а я смотрю себе под ноги. И уныло плетусь вслед за ним.
Он рассказывает мне смешные истории, а я ною про то, что устала.
Он говорит: «Хочешь, я научу тебя такой специальной песне, после которой тебе захочется пройти еще столько же, а то и больше, и всю усталость как рукой снимет».
Я пожимаю плечами. А он тихо и таинственно начинает напевать: «А посуда вперед и вперед, по горам, по … че-то там… идет… И чайник сказал утюгу – я дальше идти не могу… И пропищало корыто – ой, я разбито, разбито… А посуда вперед и вперед…»
Естественно, я начинаю глупо хихикать, хотя ноги мои адски болят. Я шла в эту чертову гору уже около четырех часов, а вершина, кажется, и не думает приближаться. Хотя он говорит, что с каждым шагом она все ближе. И что они, вот эти, проезжающие мимо нас на роскошных иномарках куда-то вверх и оставляющие нас позади, на самом деле завидуют нам, потому что они так не могут. А некоторые не завидуют. Некоторые машут рукой и улыбаются, даже не предлагая нас подвезти. Скорее всего, считает он, это они нас так уважают. Потому что настоящим и отважным покорителям вершин предлагать помощь – просто бестактно. Я склонна думать, что он прав. Впрочем, я всегда склонна так думать.
Несколько раз нас обгоняют машины, как две капли воды похожие друг на друга. Он первое время молчит, а потом заявляет, что он тут уже был. «Да, был! С тобой! Вот сейчас мимо нас проедет красная машина!»
Проезжает почему-то белая.
Он улыбается. «Если бы проехала красная, пришлось бы сказать тебе страшную правду о том, что мы попали в петлю времени. Но мы в нее не попали!»
Он тоже устал, я это вижу. У него на спине тяжелый рюкзак, который кажется просто набитым кирпичами. У меня в руках – бутылка воды и веточка, которой я отгоняю мошек. Они меня прямо-таки одолели. А ему, кажется, все нипочем.
В какой-то момент он уходит вперед, а я, чуть ли уже не ползком, пытаюсь перемещаться в этом странном пространстве, в котором мы совсем одни – вперед и вверх. У меня стойкое ощущение, что мои ступни теперь будут всю жизнь загибаться немного вверх, как крючки.
И тут я слышу неясный шорох справа от себя. В горах никого нет. Первая смотровая площадка осталась далеко позади. Даже машины нас больше не обгоняют.
«ААААА!!!!!!» - это я так визжу, и откуда только силы взялись. Он оборачивается и говорит только: «беги скорей ко мне!»
И я бегу. Это я-то, которая только что ползла. Будь моя воля – полетела бы.
А с ним рядом – не страшно. Говорят, в горы можно идти только с теми, кому доверяешь. Теперь я знаю, что это правда.
Мы начинаем надо мной смеяться, а я еще и злиться, потому что выгляжу глупо.
По дороге нам встречаются невозмутимые, странного вида коровы с колокольчиками. Они лежат посреди дороги, и я начинаю верещать, что они нас сейчас забодают. Однако они нас просто игнорируют. А вот если бы нам встретился медведь…. Кстати, вполне нередкое явление в горах, как нас и предупреждали.
Иногда мы останавливаемся и смотрим вниз, на лежащий где-то там, далеко под нами, город.
Делаем по глотку воды.
А потом идем дальше.
Я сажусь на камень, а он говорит, что из-под этого камня сейчас вылезет змея, я опять вскакиваю, словно та уже меня ужалила, и опять на себя злюсь.
С горы скатывается велосипедист, которого мы уже видели, когда он ехал еще туда.
«Не» - говорит он. – «Вам будет тяжело. Еще далеко».
Я ною. Мне стыдно, но я продолжаю ныть.
Он мне говорит, что я сама заварила эту кашу и настаивала на том, чтоб сюда полезть.
С каждым новым поворотом дороги моя надежда на то, что сейчас покажется вторая смотровая, медленно и верно угасает.
«Вторая смотровая – это выдумка. Никакой второй смотровой не существует, нам наврали».
«Неа, не наврали. Она есть» - отвечает он и упрямо идет дальше. Мне ничего не остается, как следовать за ним – не дожидаться же голодных медведей! И все же я бурчу про себя, что вторые смотровые площадки – это вопрос веры, а вовсе не научный факт, и что существование их доказать практические невозможно. И каждый сам вправе решать, верит он в смотровые площадки или нет. Кажется, я готова объявить себя неверующей. Потому что я сейчас умру прямо тут. А он в ответ только улыбается.
Во мне говорит усталость и боль в ногах, но вместе с тем я в искреннем восхищении. Вот это да, Снусмумрик, ну ты даешь…
И когда надежда уже практически покинула меня, когда я уже не поднимала взгляда к вершинам, виднеющимся из-за каждого изгиба дороги, он сказал – мы пришли. Он сказал – мы молодцы. Он сказал – сейчас ты немного отдохнешь. Он улыбается. Он тоже устал.
…. Мы сидим прямо на каменных плитах второй смотровой площадки и смотрим вниз. Под нами – облака. Мои ноги, как и его, впрочем, тоже, болтаются над пропастью. Я говорю – а что может быть красивее, чем сидеть на облаке и свесив ножки вниз, друг друга называть по имени?
Он смеется и называет меня не по имени, а Пятачком…
Странное ощущение – смотреть на землю с неба. А ведь так оно и есть. Мы выше облаков. Тут даже птиц как-то… не видать вроде…
Полная заброшенность. Полное затишье и забвение.
Небо – это одиночество, вы знаете?
Но нигде больше вы не будете настолько вдвоем и вместе, как на небе – в буквальном смысле этого волшебного слова - «небо» .
Потом нас встречает, еще чуть выше в гору, полуразрушенное здание, заросшее травой.
Как это свойственно ему. Дойти до цели – и чуть-чуть ее еще обойти…
На обратном пути прямо около нас что-то происходит с колесом проезжающей мимо машины, водитель которой сильно спешит, потому что его спутница опаздывает на самолет. Небольшая помощь с заменой колеса, и нас сажают на заднее сиденье, и мы мчимся вниз, с радостным удивлением рассматривая все то, что встретилось нам на этом пути две небольших жизни назад.
Дорога заняла шесть часов нашего времени, подарив взамен одиночество и свободу. А мне еще и веру в то, что вторые смотровые площадки – никакая не выдумка, а самая настоящая правда.
И кто бы мог подумать, что до неба всего-то пятнадцать километров…

P.S. Там было двадцать пять километров. Он мне просто не сказал.