"Я стал другим человеком, обратно нет пути."
Как заклинание, эти слова звучали в сердце день за днем, снова и снова, сотни и тысячи раз. Но я лгал уже в самих этих словах, на самом деле я хотел произнести: "Я стал другим, поэтому больше никогда мне не будет больно так, как было в прежние времена."
Я определенно хотел кого-то в этом убедить. Но боялся показаться трусом, и потому боялся сказать то, что в действительности должно было звучать, но звучало только в самой глубине меня, еще тише:
"Моя новая жизнь не связана больше с прошлым, пожалуйста, прошу, вознаградите меня покоем, теплом и уютом за это!"
И где-то уже на самом дне находилась правда, находилось то сильнейшее, бурное, животное желание самой моей крови, каждой клетки моего тела, каждой его частицы: "Не бейте меня, не бейте меня пожалуйста, позвольте мне спрятаться, навсегда скрыться, позвольте мне курить дорогие сигареты, кушать хорошее мясо, пить дешевые коктейли, гулять по Фонтанке, позвольте мне не страдать!"
Измученный, уставший безумно боятся, но одержимый страхом, я превратился в загнанное, обезумевшее животное, мечущееся среди горящего леса, среди всполохов огня, трещащего, чернеющего дерева, среди густого, горького дыма.
"Спаси и сохрани!"
Облачившись в овечью шкуру христианства, не читая неделями книг, старательно выпивая каждый день по литру ароматизированного и разбавленного водой спирта из цветастых банок, пытаясь как будто закономерно, в порядке вещей, растерять все знания и слова, все воспоминания, все накопленные открытия, я хотел обмануть Судьбу, хотел тайком, осторожно оставить свой крест, дезертировать, бежать со своего пути.
Я был готов к беззвестности и невежству, к посредственности, к бездарности, к мещанской дымящейся и скворчащей по утру на сковороде яичнице, свежей официозной газете и набитому бумагами портфелю, с которым затем на метро добираешься до скромной службы, а вечером с ним же и прихваченной бутылочкой пива возвращаешься обратно, словом, ко всему, только не к новой боли, к новым испытаниям, мукам и жертвам.
Стоит ли говорить, что как не хотелось мне самому забыть все, как ни был я близок к этому, но нечто иное, что всегда видело и направляло мою жизнь, не забыло той фразы, той основы всех основ, что выражается в следующих простых словах: "Then started - is not going back"?
Я был развернут обратно, я был снова приколот четырьмя кирпичными трубами первой петербургской электростанции, всегда видимых с Фонтанки, к гранитным плитам ее набережной, я снова, вопреки всякой своей животной воле, наделен знанием, обращен обратно в единственно возможную для себя веру и страсть - веру в пьянящее Чудо, в великую, преодолевающую все и всех, Любовь и неизбежную Победу, скрытую в туманной дымке будущего, манящую и прекрасную.
Мне никогда не объяснить тем, кто окружает меня, как из их поступков, слов и помыслов, естественных и разумных, или случайных, складывается невероятный сюжет единственной моей жизни в нынешнем обличии, мне не объяснить им и вам, ни порознь ни всем вместе, как каждый Ваш видимый мне шаг, каждый Ваш известный мне поступок оказываются связаны воедино в некую сложнейшую систему, в волшебную, более богаче всех книжных или кинематографических, сказку, столь прекрасную, что за ее пределами, за пределами ее законов, традиций и идеалов, не может у меня остаться никаких желаний, никаких больше устремлений.
Может быть, я совершаю опять большую ошибку, что пытаясь сейчас, все еще сутками напролет дрожа от страха, от самого понятного и известного большинству человеческого порока, точно от холода, я пишу эти строки, пытаюсь по-галягински нескромно поднять завес над скромной и незаметной своей жизнью?
Может быть, мне следует писать о разных пустяках, или только и только о том, что должно стать известно вам, неизвестным читателям моим, из моих уст?
Может быть, мне следует обращаться только и только к единственному моему журнальному другу, шаг за шагом терпеливо и понемногу, прилежно раскрывать ему доказательства существования самого себя и той важнейшей мысли, что пытаюсь я до него донести?
Может быть.
Но снова поднимая с земли свое знамя с черным сердцем, свой "black heart", "блэк-харт", снова устремляясь в новые бои, в новые походы, я обретаю ту величайшую свободу, которая даруется абсолютной несвободой моей Судьбы.
Что бы ни делал я, к чему бы не стремился, я совершу и переживу единственно то, что станет логичным и непредсказуемым одновременно продолжением Пути, и нет оснований надеятся, что может свершиться что-то лишнее, особое, отличное от всего прочего.
Мертвый или живой, пьяный или трезвый, мудрый или отчаянно глупый, я обречен дойти гранитными плитами Фонтанки, дорогой Чудес, покрытой белыми розами, окрыленным Любовью до Победы.