— Собирайся, родная! Я за тобой…

Так в одночасье изменилась ее жизнь. Вчера она была дочерью машиниста депо, а сегодня стала женой красного командарма Миши Тухачевского. Маша была его первой гимназической любовью, но, где бы он ни был, он отовсюду писал ей, не давая забыть тех далеких дней в Пензе, когда гимназист класса «Г» преподнес ей цветы и прошептал:

— Я уезжаю в Москву. Но когда-нибудь я вернусь за вами, вернусь навсегда.

Маша, говоря по чести, не поверила этим словам, но и забыть юношу не смогла… Или он не позволил ей это сделать.

Вагон командующего армией был, конечно, уютным и обжитым. Он мало напоминал теплушки, которые везли на фронт солдат. Маша на станции не раз видела составы, не раз читала на закопченных деревянных стенках надпись «40 человек или 8 лошадей». Наверное, эти несколько дней были в ее жизни самыми счастливыми. Красавец и умница, командарм и орденоносец Миша был только с ней — он позволял себе отвлекаться лишь тогда, когда она спала.
Обмирая, слушала Маруся рассказы Миши о немецком плене, слушала и не могла поверить. Четыре попытки побега… И пятая, удачная!
Да разве могло такое быть? Это как же должны были немцы уважать ее мужа, как ему доверять, чтобы под честное слово отпускать его из лагеря в город! И после попытки бежать — вновь, как ни в чем не бывало, отпускать, и опять под честное слово. Перед Марусей, так он чаще называл жену, Тухачевский не кривил душой и рассказывал все без утайки. Так было заведено в доме его отца, который женился на матери по большой любви, наплевав на мнение света. Вернее было бы сказать, что он рассказывал обо всем, что уже произошло и что нельзя изменить. А вот мысли свои всегда оставлял при себе.

Мезальянс родителей, конечно, не мог не отразиться на судьбах детей. Но если старшие достаточно легко нашли себе место в жизни, то Михаил за это отца почти ненавидел временами.
Еще бы! Ведь именно из-за его, отца, женитьбы Михаилу был закрыт путь в военное училище и он вынужден был посещать гимназию. Кто бы сомневался, что учился мальчик спустя рукава при способностях весьма и весьма незаурядных. Он едва ли не с детства в совершенстве владел немецким и французским, любил астрономию и математику. Но при этом ненавидел Закон Божий.
— Помню-помню, — рассмеялась Маруся, когда Михаил впервые об этом упомянул. — Я увидела тебя возле городского сада, после того как батюшка выставил тебя с урока и велел классному наставнику сопроводить тебя до дома.
Михаил улыбнулся жене:
— А наставнику было лень одеваться, и он просто выдворил меня из гимназии, погрозив, что обо всем доложит отцу.
— Доложил?
— Нет. Запамятовал… или «не захотел портить судьбу юноше»…
— Портить судьбу?
— Да, он сам так всегда говорил, прикрывая собственное нерадение.
— И вы, конечно, этим пользовались?
— Конечно. Иначе как бы мы с Куляпко смогли провести весь день в кондитерской мадам Софи, а потом еще и привести туда вас с Глашей?
— Это тогда у вас не хватило денег и пришлось оставить форменную фуражку в залог?

Итак, Другая пришла к вам в гости; вы приняли ее весьма любезно, как следует рассмотрели, внимательно выслушали, стараясь оценить ее так, как оценил бы посторонний или влюбленный в нее человек. Испытание было мучительным, но полезным. Вы подметили множество черточек, которые ускользнули от вас при первой встрече. После ее ухода, в ночной тишине, когда ваш муж уже спал, вы подвели итог вечеру.

"Она не более хороша собой, чем я, но умело пользуется своей красотой. У нее прекрасный вкус. Ее бежевое шерстяное платье, красный поясок, берет -- все тщательно изучено, искусно подогнано, безупречно... Может быть, дело в деньгах? Нет, и платье и берет не из дорогого магазина. Просто они выбраны с любовью. Сразу видно, что она стремится превратить себя в произведение искусства. Будем откровенны: в большой мере она в этом преуспела.

И вот еще что: я начинаю понимать, чем же она так привлекает Жака. Сама я застенчива и молчалива. Кроме тех минут, когда я испытываю сильный гнев или огромное счастье -- тогда я сама на себя не похожа, -- я редко выражаю свои чувства. Это не моя вина. Так уж меня воспитали родители, люди суровые.

Вид у меня всегда чопорный, да так оно и есть. Другая же -- сама естественность. Мой муж привел при ней слова Стендаля (Жак цитирует Стендаля! Это меня пугает... хотя и выглядит смешно!): "Я так люблю все естественное, что останавливаюсь на улице поглядеть, как собака гложет кость". Она проговорила: "Метко сказано!" Сама она ест и пьет с нескрываемым удовольствием. Очень красочно говорит о цветах и фруктах. Чувственность можно, оказывается, выражать с большим изяществом. Я это поняла, глядя на Другую. Она прекрасная рассказчица, никогда не дает угаснуть беседе, я же, напротив, все время думаю, что бы такое сказать".

Вы женщина умная и вполне оценили опасность. О! Вашим первым побуждением было сделать их жизнь невыносимой. Самой ли начать слежку за мужем или предоставить это кому-то другому? У нее тоже есть супруг, который, вероятно, ничего не подозревает. Чего проще: надо поселить в нем тревогу и заставить его следить за нею? Но, оставшись в одиночестве, вы надолго погрузились в горестные размышления.

"Да, у меня есть все основания для ревности, и я могу отравить им жизнь. Но чего я этим добьюсь? В глазах мужа я окажусь тем, чем уже была для него накануне вечером: досадной помехой, докукой, пожалуй, даже мегерой. До сих пор вопреки всему его связывали со мной воспоминания, привычки и -- думаю -- неподдельное чувство. Он ощущал свою вину передо мной, сам страдал от того, что страдаю я, и пытался ласковым обращением частично вознаградить меня за то, что собирался лишить меня любви.

Собирался?.. Только собирался. Ничто еще не доказывает, что он не устоял. Женщина эта, как видно, ж слишком свободна; он и того меньше. Быть может они ограничиваются пока прогулками, беседами в баре... Если я рассержу его, дам ему почувствовать, что он мой пленник, он, чего доброго, решится уйти от меня. Если и она ступит на ту же стезю, кто знает, как далеко они зайдут. Может быть, у нас и не дойдет до разрыва, а, действуя неосторожно, я сама же разрушу нашу семью, в то время как, проявив немного терпения..."

Другая была еще невидима, а вы уже догадывались о ее существовании. Порою под травяным покровом лужайки незаметно струится ручей, гуляя, вы замечаете, что трава тут гуще и выше, а почва чуть пористая и немного оседает под ногами. Это всего лишь приметы, но они не обманывают: вода где-то здесь.

Или же иногда перед болезнью, когда явных ее признаков еще нет, вы ведете привычный образ жизни, но тем не менее какое-то недомогание, беспричинная тревога уже предупреждают вас о скрытой опасности. -- Что это со мною? -- говорите вы. -- Мне нездоровится.

Так было и тогда, когда у вашего мужа появилась Другая. "Что это с ним такое? -- думали вы. -- Он не тот, что прежде". До сих пор он по вечерам рассказывал вам, как провел день; ему нравилось приводить множество подробностей (мужчины любят порассказать о себе); он сообщал вам о своих планах на завтрашний день. Мало-помалу его ежевечерние отчеты сделались несколько туманными. Вы начали замечать в его времяпрепровождении непонятные перерывы.

Впрочем, он и сам сознавал уязвимость своих объяснений. Он только вскользь упоминал о тех или иных часах, путался. Вы ломали себе голову: "Что же он хочет скрыть?"image Вы полагали, что после десяти лет замужества хорошо его изучили. Вы знали, чем он интересуется: службой, политикой, спортом, немного живописью и нисколько литературой и музыкой. Теперь же он охотно обсуждал книжные новинки. Вдруг небрежно спрашивал: "Есть ли у нас романы Стендаля? Я бы с удовольствием перечитал их". Но вы-то знали, что он их ни разу не читал. Прежде столь равнодушный к вашим туалетам, он вдруг стал спрашивать: "Почему ты не носишь платья из набивной материи? Они так нарядны". Или же говорил: "Постригись короче. Эти конские хвосты уже вышли из моды". Даже его политические взгляды переменились, он начал терпимее относиться к передовым воззрениям. О любви он заговорил теперь как-то странно и необычайно пылко, о браке же отзывался довольно цинично.

— Девушка, постойте...
— Что такое?
— Кажется, я где-то Вас встречал.
— Где же?
— Помню, сито дождевое,
Тихий вальс. Объятия. Вокзал.
— Может, Вам приснилась эта встреча?
— Вряд ли. Было всё как наяву.
Вы в пальто и шляпке. Рыжий вечер.
Кто-то с тополей срывал листву.
— Знаете ли, я сейчас спешу...
— Мы ещё увидимся?
— Попозже.
— Только не исчезните, прошу,
Вы как яркий луч среди прохожих.
— Так и быть. Поверим в силу снов.
Я освобожусь сегодня в восемь.
До свиданья!
Цокот каблуков.

— Подождите... Как зовут Вас?
— Осень.

Сентябрь в жёлтом пиджаке,
Угнав у августа карету,
К нам заявился налегке
Раскрасил золотом планету.

Сентябрь рябинки нарядил
В свои коралловые бусы
В озёрах воду замутил.
Щепоткою отмерил грусти.

Сентябрь, пижон и хулиган,
Развешал тюли-паутинки
И, вызвав ветер-ураган,
Усыпал листьями тропинки.

Сентябрь-маг! Он так творил!
Мешал цвета маренго
Он бабье лето подарил,
Где листопад, плясал фламенко.

Как известно, звезды никогда не отклоняются от своего пути. И поэтому вовремя уходят, чтобы навсегда остаться. Королева романса безупречно выдержала звездную траекторию...

Всю жизнь младшая дочь из многодетной еврейской семьи переписывала сказку о Золушке на свой манер. В 18 лет, оставив маленький домик на Никольской улице Ростова, Белла Ливикова начала свое стремительное восхождение к Изабелле Юрьевой. Обожаемая жена, сердцеедка и рафинированная красавица, купающаяся в любви, как в родной стихии, она умела быть бесстрашной. В 20–30-е, в разгар борьбы с «цыганщиной», продолжала как ни в чем не бывало распевать романсы. В «сороковые-роковые», как на эстраду, ездила на фронт и давала концерты в самом пекле военного ада. И даже легкомыслие ее граничило с героизмом: эта, по словам товарища Сталина, «харошая пэвица» дерзнула отказаться от идеологически правильной песни, в которой упоминался Он.

Откуда что берется

Миф об Изабелле Юрьевой начинается с самого рождения Беллочки Ливиковой. По семейному преданию, в этот день в ростовской музыкальной мастерской лопнула струна внутри фортепианного корпуса.
Тревожный дрожащий звук долго держался в воздухе. Как у всех российских граждан, появившихся на свет до революции, у Юрьевой двойная дата рождения — по старому и новому стилям, 25 августа и 7 сентября. Но у Изабеллы Даниловны путаница вышла и с годами. Большую часть жизни она уверяла, что родилась в 1902-м. И только ближе к своему столетию призналась, что давным-давно убавила себе три годочка и на самом деле отсчет земного времени ей надо вести с 1899-го.
Итак, струна лопнула, предвещая необыкновенную музыкальную судьбу последнему ребенку Даниила Григорьевича и Софьи Исааковны Ливиковых. Отец был мастером по театральным шляпам, а мать — постижером того же ростовского театра. Проще говоря, специалистом по изготовлению накладных бород, усов и париков. При этом в доме все пели — и четыре девочки, и отец.
Потом биографы Юрьевой скажут, что особенный низкий тембр ее голоса с неподражаемыми гортанными интонациями чуть ли не перешел ей по наследству от строгого родителя. А красоту и мягкость линий она взяла от матери. Однако проверить, что откуда берется, вряд ли под силу даже самым дотошным исследователям.
12-летняя Беллочка днем заливалась, как соловей, в своем дворике на Никольской, оглашая ангельскими трелями участок улицы между Крепостным и Нахичеванским. А по вечерам тайком бегала со своей подружкой — сестрой соседа-скрипача Цимбалиста — к кафешантану «Палермо». Благо это злачное место располагалось на той же улице, в двух шагах от дома.

- Чем занимаешься?

- Просто живу.

Чай заварила, шарлотку пеку.

Слушаю музыку, пение птиц.

Люблю когда солнце коснется

ресниц.

Люблю время года любое!

Пусть снежное будет, пусть

золотое.

Я в душу впускаю рассветы,

Чтоб жизнь стала яркого цвета.

- А раньше не так разве было?

- Я вечно куда-то спешила!

Работа, заботы, дела, сто подруг...Сейчас ограниченный круг.

Так многое стало неважным, сложилось как домик бумажный.

Мне незачем больше спешить. Так хочется медленней жить!

Я столько всего пропустила, поэтому крылья еще не сложила.

Мелькнула от облака тень. - Не буду спешить! Обещал Новый День...

В июле 1954 года в тюремной больнице города Тыргу-Окна умер мужчина. Поклонники творчества Петра Лещенко вряд ли бы узнали в этом избитом, изможденном пытками и голодом человеке своего кумира, которому рукоплескала Европе за неповторимое исполнение песен «Черные глаза», «Моя Марусечка», «Чубчик кучерявый» и других...

Мальчик родился в июне 1898 года в селе Исаево недалеко от Одессы. Мать — Мария Калиновна Лещенко, бедная крестьянка, обладала превосходным музыкальным слухом, много пела, в основном русские народные песни. Поэтому у Пети с раннего детства развилось влечение и любовь к музыке.

Что касается отца, то в этой части биографии — сплошные легенды. Мать не была замужем и родила сына вне брака. Мартинович, якобы псевдоним Лещенко, по одной из версий, это фамилия отца, богатого дворянина, у которого служила мать.

Когда Петя был ещё младенцем, во избежание излишних суждений мать с сыном переехала жить в Кишинёв и вышла замуж. Отчим тоже любил народные песни, он советовал Пете учиться петь и играть на гитаре, которую ему и подарил.

В восемь лет, благодаря незаурядным способностям петь и танцевать, Петю приняли в Церковный хор. Но денег в семье не хватало и мальчику приходилось петь и побираться на паперти, да ещё бродяжничать с цыганами. Заработанные таким образом гроши он отдавал родителям.

Одни говорили, что прекрасный тенор достался Вадиму от матери — цыганки Веры Ильинской, другие — что это наследство бабки, известной певицы Варвары Паниной. Отец Вадима Козина не пел, он был торговым человеком. После революции его дело было обозначено как “нетрудовые доходы”, и семья лишилась всего.

В послереволюционную пору, чтобы получать на сына детский продуктовый паек, мама убавила ему возраст. В паспорте Вадима было записано, что родился он 21 марта 1906 года в Санкт-Петербурге. Сам певец утверждал, что год его рождения 1903-й.

Вадим, еще будучи подростком, вечерами в кинотеатрах играл на пианино, озвучивая немое кино. После последнего сеанса сцену кинотеатра отдавали артистам. Однажды на концерт не приехала певица. Тут администратор вспомнил про юношу “с хорошим голосом”, который подрабатывал тапером. Вадим спел “Песню о старосте”. Покидал сцену он под шквал аплодисментов.

Ветеран песенной эстрады Вадим Козин (1903 – 1994) в одном из своих последних телевизионных интервью рассказал любопытную историю создания знаменитой песни своего репертуара «Осень» ( «Осень, прозрачное утро, небо как будто в тумане…»).

Этой мелодичной песне в ритме танго суждено было стать не только «музыкальной визитной карточкой» первоисполнителя. Ее с блестящим успехом позже пели Тамара Кравцова, Нани Брегвадзе, Алла Баянова, Иосиф Кобзон.

Творческий старт Вадима Козина в качестве певца звездной величины совпал с началом его гастрольных поездок с концертами по городам страны. В числе первых маршрутов было посещение Донбасса. Осенью 1936 года Вадим Козин с группой московских артистов прибыл в Донецк ( тогда Сталино) и поселился в гостинице «Донбасс». 

В состав артистической бригады входила Елизавета Борисовна Белогорская – известная в 1920 – 1930-х годах эстрадная певица и автор стихов нескольких популярных песен, в том числе и романса «Вам девятнадцать лет».Так вот, как поведал на склоне своих лет Вадим Козин, к нему в гостиничный номер «Донбасса» однажды вошла Елизавета Белогорская и показала только что сочиненное стихотворение «Осень». Вадим Козин тут же на рояле подобрал мелодию (он автор музыки многих песен своего репертуара). В тот же вечер на концерте прозвучала премьера песни « Осень».

Елизавета Белогорская начала свою карьеру в середине 1920-х годов, выступала в Москве и Ленинграде.  По свидетельству Козина имела небольшой , но очень приятный голос. Много писала текстов к песням и романсам. В том числе к знаменитому романсу Бориса Прозоровского "Вам 19 лет". На пластинки он был записан Тамарой Церетели.

В начале войны Белогорская выступала с антифашистскими стихами, куплетами и песнями собственного сочинения. К сожалению, жизнь талантливой певицы и поэта оборвалась трагически. Когда началась эвакуация из Москвы в связи с угрозой взятия Белогорская вместе с Тамарой Церетели поехала на Кавказ, в Кисловодске их путь ненадолго разошелся - Церетели уехала в поисках родственников в Тбилиси, обещав сделать вызов Белогорской, но, почти сразу после ее отъезда, в Кисловодск вошли немцы. И Белогорская, зная, что ее ожидает за антифашисткую пропаганду и происхождение (Белогорская была еврейкой), покончила с собой.

На грампластинку это произведение записали три года спустя – в 1939 году, после чего оно стало широко известным.