[280x280]
[199x300]
[262x161]
[220x288]
[200x296]
[384x219]"В обстоятельствах любви я забываю читать молитвы и утренние газеты. Не знаю, куда утилизировать свои мысли. мне нужен отпуск по уходу за книгой. Изменения происходят по окружности: каждый виток становится всё более живым. Лис-оборотень или искусственная змея, чучело пуделя или самоварный пупсик, исправительный учитель или воинствующие лыжники - мы всегда выбираем, о чем думать. Витки уходят внутрь и сходятся к лавочке, на которой собирается общество книголюбов обсуждать новейшие изобретения по содержанию книг. Книги нужно содержать в особых условиях: во-первых, в темноте, во-вторых не помню, в-третьих, в сопровождении легкой классической музыки. Каждую надо хотябы раз в день брать в руки и что-нибудь в ней читать. Иначе книги начинают хиреть, плохо кушают и совершенно не размножаются. Несколько книг могут составить конкуренцию даже холодильнику по количеству открываний и закрываний. Конечно, молодежь чаще открывает бутылки с пивом, чем книги, но нужно учитывать, что некормленая литература опасна для жизни, даже если ее хозяин мертв. Жизнь то притекает, то утекает. То мы едим, то нас едят. То мы пишем, то нас пишут. Бойтесь волн литературы, от них можно забеременеть!"
Так говорил автор, а писать он не умел. Всё у него было устно, даже поцелуи. Письменные памятники чувствовали его дыхание в темноте и сохраняли свои величественные заблуждения.
Ефросинья подняла голову от страницы, на которой была написана, и насмешливо посмотрела ему в глаза:
- Писатели такие задаваки - думают, что они пуп мира. Быть написанной вовсе неплохо, только немного щекотно.
О.Арефьева. Смерть и приключения Ефросиньи Прекрасной.
[541x406]
[200x336]
Отрывки из "Как умирают слоны" - кусочки жизни Алексеева Игоря
Я буду соображать до конца. И писать записки. И заталкивать их в бутылки. И бросать в море.
Спасибо.
"Куда-то пропала зависть, откуда-то появилось равнодушие к вещам. Обозначилась манера говорить с людьми напрямую, без лжи и изворотливости. Это было очень легко делать. Какая-то свобода наступила.
А считать эти странные “спасибо” каким-то видом психоза или невроза он и не думал. Он вообще не обращал на это внимания. Просто говорил спасибо, и все."
Даун.
"Много молодежи. Лет по двадцать пять — тридцать. Причем очень многие знают молитвы и повторяют за певчими. Видно по губам. Изредка проплывают мимо совсем сопливые девицы, простоволосые, в джинсах со стразами. Почему-то все низкозадые и малорослые. А-а… Наших нет… Держат свечки в неуверенных руках. Что надо делать — не знают. Спросить — стесняются.
Интересно смотреть, как крестятся. Кто-то правильно, размеренно, под ритм: “Во имя Отца и Сына…” Кто-то обмахивает себя кое-как и, кланяясь, “ломает крест”. Увидел мента-гаишника. По семидесятым — восьмидесятым знакомого. Выжига и сво… Ах да, я же в церкви. Он интересно крестится. Подносит щепоть ко лбу, ко чреву, к правому плечу, левому… А потом рука не идет вниз, а тянется к уху или к лысине. Он будто стесняется креститься."
Утро.
"Надо было счастливиться раньше изо всех сил и ничего не бояться. Не наигрался, не налюбился. Ошибка. Это ошибка. Причем стратегическая.
Нет, жизнь-то я не просрал просто так. Но прожил как-то невесело и мучительно. Исключая те восемь лет, которые живу с тобой. Это счастливое время, даже в самые страшные часы свои"