Интересная вещь. Я близких по годам незнакомцев вижу как годящихся мне в отцы.

Мой стиль жизни - трагический оптимизм.

И третье. Как хорошо, что все мотоциклисты когда-нибудь умрут.

Удержавшись написать один раз о сделанном "дурном", удержавшись второй, третий и дождавшись дня, в котором схлопнулись все последствия "дурного" так, что "дурное" теперь может называться только взрывом интенций, приведшим к превосходному результату, понимаешь: ты всё сделал правильно. И не прав ты был только в одном - что называл то, что сделал, дурным. Если оно не просто схлопнулось, но и уже через три дня стало превосходным.

О важном. О девушках с двойным подбородком. Потому что на всякую ерунду времени нет.

Одну я заметил в пятницу в "Европолисе", а через какое-то время увидел и другую. Это большая редкость, как можно было об этом забыть. Я стал выделять их из толпы. Мне несколько раз повезло. Я нашёл себе развлечение в тот день, когда моя сезонная, или экзистенциальная, или любовная (а скорее, всё это вместе) тревожность достигла пика. Я смотрел на посетителей ТЦ изо всех сил. Я думал о том, как же спастись от них. И каково было бы, например, писателю гулять здесь и угадывать в лицах, кто мог бы быть его читателем. Или читательницей, не понимаю, зачем здесь это уточнение. Я думал о том, что, наверное, хорошо не заниматься писательством, чтобы не загружаться такими мыслями. Потому что почти никто здесь уже не говорит на языке, на котором говоришь ты.

Но мне, как я уже сказал, повезло. Я не продемонстрировал своего превосходства над всеми. И, наоборот, не почувствовал себя лишним. Потому что существуют они - девушки с двойным подбородком. Они заставили меня снова поверить в женщин. В людей. В читателей.

И это при том, что мне давно уже не нравятся девушки как таковые - они стали для меня все на одно лицо, эстетически и эротически я привязан к женщинам просто разве что чуть помладше. Но теперь я вспомнил, что есть исключение. К таким девушкам с двойным подбородком я не отношусь как к детям. Они носительницы какой-то тайны. В них есть в конце концов что-то библейское.

В этой выпуклости не сытое самодольство, но как бы выплеснутая природой надменность самки. А ещё мне кажется, что это знак сладострастия.

В сущности, я всегда любовался этой припухлостью под девичьим подбородком, да и женским, конечно, тоже. Если я прикасаюсь к этому нежнейшему участку, то только чтобы вскользь провести по нему тыльной стороной кисти. Я не просто считаю этот участок нежнейшим. Пусть другие мужчины превозносят все известные женские прелести - я горячо предан этой эманации.

Я не знаю, что вообще это может быть. Обладательницы двойного подбородка совершенно необязательно склонны к полноте. Может, это рецидив щитовидки. Не знаю, не разбираюсь в медицине и желаю видеть во всём, что мне нравится, только хорошее. Пусть и странное. Но выделяющее из общей среды. Как тот самый физический недостаток, о котором говорит Лени в романе "Процесс" Кафки. 

Целая охапка дурных весенних снов. Это просто вакханалия в духе Босха.

В одном из них малозначимая коллега сообщает мне, что в производственной переписке теперь запрещены смайлики. Запрет установлен на самом высоком уровне и не коснётся только тех, у кого член 50 см. Внезапно она останавливается (мы идём по коридору офиса) и, резко повернув ко мне лицо и при этом отведя глаза куда-то в сторону, спрашивает: "У тебя ведь не 50 см?" - тоном безучастным и исключающим положительный ответ. Кто ей дал, чёрт возьми, такие полномочия, думаю я. 

Потом снилось, что женщины теперь ходят совсем без низа. Но только у моей там всё красиво, а у других топорщатся заросли, зачастую рыжие.

Другой сон с системной ревностью, то есть серийный ревнивый сон, я описывал недавно. Этим описанием я хотел прервать эту мучительную серию (притом что дневное моё сознание почти никогда не допускает ревности). И чего я добился? Опрокидывания тяги.

И уже минувшей ночью мне приснилась, наоборот, её ревность ко мне. В этом сне было много босховского бреда. В частности, я проснулся в чужом номере и в чужой кровати, потом сновал по коридорам отеля, потом участвовал в трапезе за очень длинным столом с длинными блюдами, потом разбивал ногами прозрачный лёд, под которым проплыл ещё живой человек, а потом появилась и как-то закрепилась за мной, как это бывает в снах, чужая в чёрных колготках. И что же? Я иду с этой чужой под руку, защищая её от водосточных труб. Потому что мы идём так быстро, что эти трубы пролетают в сантиметрах от нас. Но от компании, движущейся впереди, отделяется моя. И поравнявшись с нами, тоже берёт меня под руку и, опустив голову, что-то говорит мне. Заставляя меня наклониться ближе к себе, она таким образом демонстрирует перед этой чужой свою власть надо мной. И т.д.

«Я хожу в осенних высоких ботинках, обтрёпанных джинсах, в чёрном пальто с прожжённым сигаретой обшлагом. Как все Водолеи, никогда не ношу с собой зонт, имею штормовой характер и привычку принимать молниеносные решения. У меня в карманах бреши, но это нравится отдельным женщинам. Курю “Яву” в мягкой пачке, правда, в заначке есть доминиканская сигара». Так – или почти так – я писал во времена, когда осваивал стиль гонзо и вообще упивался грязным реализмом. У меня даже не было водительских прав, настолько я был безответственен.

Поэтому и обходил стороной ялтинский дом хорошего мальчика Чехова. В каком же году посетил его наконец? Да недавно совсем. Лет шесть назад. До наводнения совершенно точно. Экскурсию вела красивая немолодая дама с отчеством Адольфовна. В ажурной шляпке. Наверное, я первым выскочил из особняка, там было сумрачно и душно. Но и в саду слышался шум города. Я почти испытывал к нему зависть, смотря на деревья, которые посадил он.

Чехов окончательно бросил курить в марте 1894 года.

За год до этого он писал своему другу архитектору Шехтелю: «Дорогой Франц Иосипович, можете себе представить, я курю сигары. Бросил в прошлом году табак и папиросы и курю сигары. Нахожу, что это гораздо вкуснее, здоровее и чистоплотнее, хотя и дороже».

В этом же году он свёл курение до одной сигары в сутки.

Наконец, он пишет А.С.Суворину: «После того как я совершенно бросил курить, у меня уже не бывает мрачного и тревожного настроения».

Приноровился тут разгребать или в упор не видеть рекламу.

Как же это всё, в чём я сейчас пишу, доплыло до нашего времени? Уму непостижимо. Оно пережило ЖЖ. А теперь победило фб и инсту (по крайней мере в моём отдельно взятом случае). Оно вернулось. И не просто в том же убогом, но и в усиленно убогом (т.е. уёбищном, сказал бы покойный ГУВХ) виде. Это же дно сервиса. Дикси соцсетей. Или здесь нельзя так борзо? Ладно. Но мне-то, наверное, можно.

Зато здесь всё ещё пишут тексты. Порой занимательные.

И всегда уютно. Даже за рекламными баннерами. И здесь стабильность. Мне, человеку избегающего поведения, прямо хорошо здесь постучать по клавишам, лишь бы только не чахнуть над своим эссе. 

Это эссе о Кафке, о котором пишу в сущности потому, что, возможно, я однолюб такой же зацикленный невротик.

Конечно, он мне давно приелся. Но ведь сделался же мне другом, как я выше говорил. Точнее, я ему сделался, но какая разница.

Я открываю его на любом месте и пытаюсь что-то в нём понять. Конечно, только отдельные немецкие слова и фразы мне известны, а так я читаю его на русском, поэтому иногда вопросительно смотрю на переводчика. Опять же лучше сказать, я смотрю на него сквозь переводчика.

В принципе он писал так, чтобы сбить с толку всех. Мне это абсолютно понятно. 

Не всех интерпретаторов, а абсолютно всех. В авантюризме он превзошёл бы Казанову, вот что я хотел бы до вас донести. Это был образцовый авантюризм. "Вы читали о бегстве Казановы?" - спрашивал он у кого-то из своих корреспондентов. Не помню у кого. Мне как его другу легко вообразить, что у меня.

Потому что хорошо помню, как в начале этого века, в ненастный пьянящий весенний день, я подобрал книгу без обложки на помойке в одном из московских дворов. И принялся читать её, лишь на середине поняв, что это была та самая история бегства, о которой спрашивал Кафка. Я жил тогда очень непросто. Сам был, можно сказать, в бегах. И благодаря Кафке познакомился с одной из самых захватывающих историй, украсивших мою входящую в пике жизнь. В иные моменты судьбу читаешь по литературе.

Что ж, вернёмся к Кафке. Хотя кому он сейчас... да и был ли кому нужен? Кроме самых любимых и преданных женщин. А теперь и подавно. Ведь он не человек. Он - ситуация. Постойте, дайте-ка вспомнить, когда я последний раз произносил его имя...

Я часто прохожу мимо замороженного монолита у реки. За глухим забором. С маленькими бойницами-окнами. Наверное, возводили многоэтажную парковку. Строительство свернули так стремительно, что в одном месте не сняли уже залитую опалубку. Закруглённое, безобразное, поросшее деревьями строение. Но для меня оно не только памятник «нон-финито» - эстетическому закону, не позволяющему заканчивать начатое. Но и напоминание о Великой Китайской стене и Замке. Перед этим монолитом я восхищённо щёлкаю пальцами: Кафка!

Но спешу поправиться. Кафка уже больше, чем ситуация. Он состояние всего мира. Поскольку мы живём в эпоху великой неопределённости. А самые удачные паттерны этой неопределённости задал именно он. 

Его наследие, спасённое от аутодафе, ушло в кеш (cache), разместилось на тайном складе, которое, наверное, выглядит как этот грандиозный недострой.

Бросил курить летом прошлого года, а именно в пятницу, 22 августа, в Крыму.

После обеда. Пошёл в магазин (у нас вместо "Красного и белого" - "Еда вода") и забыл сигареты купить. Взял только минералку из-за сутолоки на кассе. Опомнился на лестнице. Остановился. В кармане пачка с последней мальборо. Последней... От этой мысли запиликало внутри. Стою на ступеньках в тени инжира. Смотрю на полосу морской бирюзы. И вдруг бегу прочь от магазина. 

Бегу туда, на другую лестницу, новую, грефовскую, где лавочка, испанский дрок и крепкий бриз. Да неужели последняя? Последняя. Вот люди карабкаются с пляжа. И отвратительные дети тащат надувной матрас. Зато какой хороший вид. Пережидаю. Но как же медленно тянутся минуты. 

Наконец всё стихло. Не слышно даже горлиц. Щёлкаю зажигалкой. Затягиваюсь. Курю её. Курю очень вдумчиво и нежно. Как перед расстрелом. Опять появляется кто-то, на этот раз сверху: а сюда к пляжу? Сюда.

Ну вот и всё.

Вечером гулял в западной части Алупки. Оторвался от своих на пустынной набережной, которая упирается в стену дачи Медведчука. Вот-вот стемнеет. Вдалеке вижу пару на променаде. Через какое-то время поравнялись со мной. Он ко мне с надеждой: нет случайно зажигалки? Бросил, смеюсь, сегодня. Не захватил. 

Они поздравляют меня. Мы желаем друг другу приятного вечера. Но что-то защипало в глазах. Нервы. Так бывает, когда всё позади. Просто... Просто они первые.

Всю зиму об этом книгу пишу. И весну буду. Работаю в стол. 

Естественно, книга глубокая. Кто курит табак - тот себе враг. Курение свет, а некурение тьма. Простите, наоборот. Курильщик - сам себе могильщик. И т.д. 

Текст суггестивный. Книга для умных. Хорошая. Я бы даже сказал, замечательная. Я её очень люблю. Она, конечно, прикрытие. Как всё, что есть у меня. На пятьдесят нон-фикшен, на пятьдесят - художественная. Преступно, считаю, вам о ней не рассказать.

Прежде чем поразмышлять о приведённом диалоге, поделюсь украденной цитатой из частной рецензии к фильму Уэллса. С этих манерных рецензентов не убудет. Впрочем, я передам её своим языком: "В наше время сцена с ЭВМ имеет особое значение. Машина - мозговой центр учреждения, а служащие лишь приложение к ней. В официальной версии фильма вырезана часть, в которой ЭВМ предрекает герою будущее. Самим фактом внесения столь неожиданной новации Уэллс, возможно, хотел напомнить о своём видении мира".

Надо сказать, что Орсон Уэллс был большим шутником, да ещё и зацикленным на фантастике. Он автор одного из самых громких пранков в истории - в 1938 году его радиоспектакль по мотивам "Войны миров" Герберта Уэллса вызвал коллапс в Америке: паника на улицах, перегруженные дороги и телефонные линии и т.д. (Джордж Орсон и Герберт Джордж не только не родственники, но и не однофамильцы - написание их фамилий на английском различается, Welles и Wells.)

На самом деле ничего неожиданного в сцене с суперкомпьютером нет. Это явление занимало умы тех времён. Больше того, к моменту создания фильма понятие «искусственный интеллект» уже существовало - датой его рождения считается 1956 год, когда на мероприятии, известном как Дартмурский семинар (кажется, его спонсировал фонд Рокфеллера, а собрал он ведущих западных учёных в области информатики), Джон Маккарти предложил это название - artificial intelligence (AI). Участников семинара интересовало, можно ли моделировать рассуждения, интеллект и творческие процессы с помощью вычислительных машин.

Ясно одно: сопряжение темы искусственного интеллекта и творчества Кафки впервые произошло именно в 1962 году в фильме режиссёра Орсона Уэллса. 

Причём в нескольких плоскостях.