Женщина особенное море

Женщина всегда чуть-чуть как море,
Море в чем-то женщина чуть-чуть
Ходят волны где-нибудь в каморке
спрятанные в худенькую грудь.

Это волны чувств или предчувствий.
Будто то надо бездной роковой,
завитки причёсочки причудной
чайками кричат над головой.

Женщина от пошлых пятен жирных
штормом очищается сама,
и под кожей в беззащитных жилках
закипают с грохотом шторма.

Там, на дне у памяти, сокрыты
столькие обломки – хоть кричи,
а надежды – радужные рыбы —
снова попадают на крючки.

Женщина, как море, так взывает,
но мужчины, словно корабли,
только сверху душу задевают —
глубиной они пренебрегли.

Женщина, как море, небо молит,
если штиль, послать хоть что-нибудь.
Женщина – особенное море,
то, что в море может утонуть.

Евгений Евтушенко

В небольшой семье из двух человек – пожилая мама и сын – царит покой. Жизненный уклад устоялся и не нарушается ничем. Все попытки сына привести в дом другую женщину мама стойко и уверенно отбила, и сын принадлежит ей безраздельно. Он продвигается по службе, хорошо зарабатывает, отлично воспитан, всегда мил и обходителен. Что еще надо матери, чтобы спокойно встретить старость. И вдруг… В один не самый прекрасный день в их жизни появляется пятилетняя девочка, дочь (и внучка), о существовании которой не подозревал даже папа.

Каждый год примерно в двадцатых числах августа с осами происходит одно и то же. Оса становится наглой. Она лезет в стакан с компотом, садится на край тарелки, пикирует на арбуз. А если её попытаться согнать, то она вернётся и будет ещё долго портить отдых! На самом деле осе просто реально нечего делать, она хочет жахнуть вкусного и спокойно отойти в мир иной.

Оса не звереет. У осы в конце лета рушится общество, в котором она прожила всю свою короткую жизнь, и она остаётся безработной, голодной и никому не нужной. То, что мы принимаем за агрессию, — это банальная старческая скука!

Взрослая оса — хищник. Она ловит мух, гусениц, тлю, обгрызает падаль, разделывает добычу мощными челюстями и уносит её в гнездо. Логично предположить, что она этим и питается. Так вот, нет. Взрослая оса физически не может есть мясо, которое добывает. У неё та самая осиная талия — перетяжка между грудью и брюшком настолько узкая, что через неё проходит только жидкость. Всё, что оса убивает и приносит домой, предназначено не ей. Это детское питание.

Оса пережёвывает добычу в кашицу и скармливает её личинкам, которые сидят в бумажных ячейках гнезда. И вот тут происходит обмен, ради которого вся эта конструкция и существует: личинка в ответ на кормление выделяет капельку сладкой жидкости, богатой сахарами и аминокислотами, а рабочая оса эту каплю слизывает. Это её зарплата. Она отработала смену, принесла ребёнку еду и получила глоток сиропа.

"Прекрасное почти всегда печально... В нём всегда есть надлом, тайна и предчувствие увядания".

— Шарль Бодлер

[показать]

Конец XIX века. Париж. Монмартр — кипящий костёл мировой богемы, где в чаду абсента и дыме сигарет рождаются новые направления искусства. В своей мастерской молодой скульптор берет в руки влажную глину. Из-под его пальцев вырисовывается нежный овал лица: миндалевидные глаза, опущенные веки, чувственные, но плотно сжатые губы и легкая, едва уловимая тень застывшей грусти.

[показать]

Этого мастера зовут Эммануэль Вилланис (Emmanuel Villanis, 1858–1914).

Ему было суждено стать главным скульптором эпохи Belle Époque ("Прекрасной эпохи") и подарить миру уникальный тип женской красоты — загадочной, недоступной, трагической и бесконечно прекрасной.

Итальянский спиноне - одна из древнейших пород легавых на Апеннинском полуострове, чья история насчитывает не менее пяти столетий. Фреска Андреа Мантеньи (1431-1506) во дворце герцогов Гонзага в Мантуе уже изображает собак, удивительно похожих на современного спиноне.

Название породы происходит от северо-итальянского слова «spinosa» («колючий, щетинистый»), что указывает на его грубую, жёсткую шерсть.

Он не разбивал традиции. Он заставил их звучать по-новому — как джаз в старинном соборе.

[466x700]

Когда мы слышим "Мейсен", мы представляем пасторальные букеты, китайских драконов и золочёные завитки в духе XVIII века. Это эталон, музейная пыль, шедевр, который хочется рассматривать, но не хочется трогать. Но в начале XX века в этот идеальный, чуть оцепеневший мир ворвался человек, который решил: фарфор — это не реликвия, а пульс времени.

[217x320]

Его звали Эмиль Пауль Бёрнер. И без него сегодняшний Meissen был бы просто "дорогой антикварной маркой", а не вызовом современности.

▎Художник, который рискнул быть современным

Представьте себе 1911 год. Дрезденская академия художеств, юный Бёрнер с безупречной классической выучкой приходит на знаменитую мануфактуру. Вокруг — идеальные рокайли, флёровые росписи, фарфоровые пастушки. Кажется, что здесь время остановилось навсегда. Но Бёрнер смотрит не в прошлое, а в будущее.