Он у меня учился, и мне уже не припомнить, когда это началось, - его лицо, и его голос, и его шутки, не говоря уже о его манере носить длинный плащ так, как это делал он один, я имею в виду, в моем окружении. Я думала о нем так, как если бы мы и впрямь были небезразличны друг другу.
Будь это на самом деле так, меня подстерегала бы тысяча ловушек, в первую очередь его имя, это клеймо, а в чем это имя было виновато, так единственно в том, что было тоже двусложным и с ударением на втором слоге и тоже нерусским.
Ну, с именем я расправилась быстро, я превратила его в фикцию, как превратила в чистую иллюзию и его носителя, путем простого усечения. Но он продолжал маячить передо мной своим лицом, своим плащом, постоянно напоминавшим, что жизнь не удалась и что плащи развеваются давно уже не для меня, и своими костяшками пальцев, так похожими на мои, не говоря уже о запахе изо рта, вполне земного рта, со всеми характерными для наших граждан безобразиями.
И однажды я увидела его вдвоем с девицей, невестой, судя по ее невзрачности, и она-то уж, конечно, не злобствовала по поводу плаща и зубов, а глядела безмятежно, и на мгновение он увиделся мне ее глазами,- рослый, спокойный и сексуальный до одури со своим дегенеративным лицом, - именно тот, кто вправе был дразнить своим плащом безмозглых теток, и я поняла, что жизнь проиграна и что тот, кто когда-то сводил меня с ума одним поворотом головы, он действительно никогда не вернется, никогда.
Бессонница и Гомер, одним словом.