Разговор ночного Сан Франциско с Луной

Чудесный город говорил с Луной,
О том, как он влюблен в земное счастье!
Играя блюз на парусах и снастях,
Он ликовал и звал ее с собой.

И нежно вытянув изящные мосты,
Он отдавался страсти океана,
Любовь его срывалась с высоты!
Но лишь Луна не верила обману:

«О, Сан Франциско, я живу века…
Поверь все иллюзорно в этом мире…
А вечны только Божьи облака,
Где души одиноко плачут лирой...»

В ответ город только смеялся
Дерзким звоном трамваев,
И в исступленном порыве
Бисер огней рассыпая!

«О, юный влюбленный город,
Зачем разрываешь мне душу?
Какая же сила на свете
Слезу полнолунья осушит?

Я видела столько боли,
Когда любовь умирала…
И мельница однообразья
Её в серый прах превращала...

Я видела жгучую ревность,
Совесть и лед измены,
Я видела ложь - о, как много!
Я видела…»

А город снова нарушал запрет
И балансировал на грани наслажденья,
В коктейль мешая блюз и лунный свет,
Сулил он жажду новых откровений.

Три слова древние на разных языках
Кричал Вселенной сквозь пространство ветер
И таяла ирония в глазах,
И сладко жгли желанные ответы.

А ночью у причала вдалеке,
Где в поцелуе страстно бились волны
Молчали двое об одном… И словно
Сплетались души року вопреки.

Но каждое утро Луна бросалась
На помощь в седой океанский омут,
Где терпким бальзамом лечили волны
Любовные раны юного города…



Грусть

Разлей мою грусть в бокалы –
Пусть алым вином искрится!
О чем промолчали губы,
Поведает сердце, жар-птица.

Под занавес сердце танцует
Поэму, что мы сочиняли.
Три тысячи лет томиться
Ей предстоит в печали…

Но что для поэмы время?
И ветры на всех побережьях?
Пусть волны, цыгане моря
Поют колыбельную нежно.

Пролей мою грусть на солнце –
Как алый рубин искрится!
Уже на последней минуте
В танце пылает жар-птица…

О, сердце! На бис танцуй же!
Но ангел разлуки заплакал…
Рубиновой грусти капли
Поэмой струятся на пол.