мы решили провести вот какой эксперимент: посадить репортера на редакционный "Сааб", выдать ему некую сумму денег на представительские и отправить знакомиться с гражданами женского пола. Репортер имел право ездить везде и знакомиться со всеми, исключая квадрат гостиница "Москва" -- "Метрополь" -- Новый Арбат -- "Интурист" по той причине, что именно там трудятся представительницы секс-бизнеса. Платная любовь в наши планы не входила, мы хотели чистого и основательного исследования. И поручили провести эксперимент записному столичному авантюристу, драматургу и бузотеру Ивану Охлобыстину. И вот что получилось.

Как существо далекое от иллюзий репортер, то есть я, сев за руль пурпурного "Сааба", перво-наперво отвез на дачу, купленную накануне тестем, жестяную буржуйку. Потом покатал мою кареокую лань, жену Оксану, по магазинам. Потом зарулил в багетную мастерскую и забрал ранее заказанную раму для собственного портрета кисти художника Герасименко. К четырем дня я наездился по самые кукарачи, но все-таки был готов что-нибудь сделать и вообще для людей.
Поначалу я обзавелся сопутствующими товарами: в ларьке у "Макдональдса" приобрел флакон "Хенесси", бутылочку пенистого "Грольша" и три компакт-диска: " Харе Кришна" -- для чувственных, "Лучиано Паворотти" -- для малограмотных и "Эй Си Ди Си" -- для воспитанных. Обычно это срабатывало безотказно. Так было всегда, и вряд ли что-нибудь изменилось за последние два года моей оседлой семейной жизни.
Закатное ярило в последний раз лизнуло пурпуром крыши домов на Садово-Кудринской, как мой правый зрительный орган отметил характерное движение рукой миловидной блондинки в фиолетовом пальто у обочины.
Я подкатил авто к голосующей и бытово спросил: куда и сколько? Это должно было ее успокоить.
-- Шаболовка. Тридцать, -- заявила девушка.
Я почесал репу, характерно крякнул и согласился. Девушка тускло глазела в окно, пахла пивом и польской "Шанелью". На третьей минуте мне молчать опостылело и я коротко предложил ей выпить. Это могло сработать, но не сработало: девушка сошла с лица и молчала до пункта назначения.
И только расплатившись со мной, она, сильно гэкая, все-таки поинтересовалась: а что собственно я, водила кургузый, предлагал выпить?
-- "Шато ла фит Ротшильд" 1964 года. В своем новом ресторане на Таганке, -- раздраженно ответил я и поехал искать другую жертву.
В этом настроении я принял следующий вызов на Люсиновской улице. Незнакомка куталась в короткую лисью шубку, под шубкой сучились худенькие ноги в колготах -- видно, здорово промерзли на холодном мартовском ветру.
-- Ну-с?! -- наученный горьким опытом неинтеллигентного общения, поинтересовался я.
-- Пятнадцатая Парковая. Пятнадцать, -- деловито заявила обладательница шубки и ножек.
Несмотря на изумившую меня сумму я кивнул и мягко тронул машину с места, предварительно запустив диск с Лучиано Паворотти. Вмонтированная в багажник базука хрипнула басами. Девушка безмолвствовала. Тогда я уточнил: "Вы не будете против, если я поставлю что-нибудь для души?"
-- Конечно, конечно! -- опасливо пискнула девушка.
Я поменял Лучиано на "Эй Си Ди Си". От этого у меня сразу поднялось настроение, и я обратился к спутнице с привычным предложением: "Вы, наверное, замерзли, выпить не желаете?"
-- Еще как! -- восторженно откликнулась она.
Я быстро вытянул из бардачка припасенный коньяк и протянул ей. Девушка лихо скрутила с бутылки пробку, отпила два крупных глотка и вернула бутылку мне. Поскольку пробка все равно закатилась за сиденье, я счел возможным уговорить остальной напиток. Захотелось общения.
-- Э!.. У... Простите за нескромный вопрос, -- начал я. -- А как вас зовут? Не то что бы обязательно отвечать, но все-таки неудобно...
-- Лена, -- решительно ответила девушка. -- А вас?
-- Ваня, -- отчего-то смутился я.
-- А вы кто? -- продолжила она расспросы.
-- Я кинематографист, - парировал я. -- А вы?
-- Я милиционер, -- буднично проинформировала она. -- Остановите пожалуйста!
Я притормозил у Измайловского парка. Девушка сунула мне в руку десять тысяч и открыла дверь.
-- Скажите, -- спросил я ее напоследок. -- Неужели я вам совсем уж так не подошел, что вы даже раньше выходите?
-- Не подошли, - призналась она. -- Мне нужен блондин среднего телосложения с карими глазами и отвратительной привычкой в ходе общения жмуриться.
-- Жаль, что я не такой! - посетовал я.
-- Да что вы! Это наоборот чрезвычайно для вас положительно! Лет на двадцать пять. Спасибо за магарыч,-- Лена улыбнулась, легко покинула машину и тут же пересела в возникшую рядом серую "Волгу", откуда уже таращилось трое строгих господ в камуфляже.
К семи вечера меня стало тревожить отсутствие приличной цели. Дальнейшее промедление могло привести к скорейшему смешению штатских дам с проститутками, уже начавшими заполнять проездные пустоты на Тверской. Наконец на Софийской набережной у гостиницы "Балчуг" я обнаружил сиротливую женскую фигурку в длинной кожаной куртке и с картонной коробкой в руках. При приближении выяснилось, что фигурка подходит по всем параметрам. Я притормозил около нее и впустил в салон. Не успел я и рта открыть, как девушка назвалась Антониной Владимировной, в двух словах обрисовала ситуацию в стране с экологией, посердилась на плохое качество мясного рациона "Педигри" и в итоге предложила предпринять поход на собрание любителей почитать на досуге Библию. Меня аж в холодный пот бросило.
-- Куда вам, матушка? -- только и сумел я ее спросить.
-- На Октябрьское поле, -- сориентировала она и в следующем словесном потоке обличила генерала Лебедя в скудоумии, а Бориса Моисеева -- в мужеложестве. Дабы как-то нормализовать общение, я решился на категоричное поведение и предложил Антонине Владимировне поехать ко мне. На что, собственно, Антонина Владимировна с восторгом согласилась, однако попросила все-таки завести ее на Октябрьское поле, чтобы она смогла передать набор хрустальных рюмок своей подруге Галинке, которая завтра отмечает год совместной жизни с гнилозубым Пашкой Коминковым и нуждается в дополнительных столовых приборах. При этом шустрая гражданка то и дело закатывалась пронзительным хохотом. Когда Антонина Владимировна вышла на минутку у "Сокола", чтобы позвонить возлюбленной Пашки Коминкова, я чуть руль не оторвал -- так торопился расстаться со словоохотливой гражданкой.
Не желая далее искушаться, я направил бег автомобиля в сторону дома. Именно тут-то судьба и настигла прозаика: у поворота на улицу Свободы я заметил голосующую парочку. А, пропади все пропадом, решил я, если по пути -- приму!
-- "Коломенская", дед! -- донесся девичий окрик.
-- Не ближний свет, но, мамаша, если сумеешь заинтересовать... -- не поскупился я.
В окно заглянули два миловидных подростка. Некоторое время я полагал, что это две девочки, но вскоре мне удалось в одном из них распознать мальчика. Именно он домовито и распорядительно гарантировал мне восемьдесят тысяч и назвал нужный адрес. Поскольку в мои редакционные обязанности не входило знакомство с влюбленными подростками, я молчал и слушал, о чем говорит между собой новое, подозрительное, нуклеидовое поколение.
Едва машина тронулась с места, девочка положила мальчику голову на плечо, а тот начал ей излагать свои проекты заработков. Вскоре мне стало понятно, что девочка беременна, а мальчик рискует стать отцом. Это меня изумило, так как девочке, на глаз, исполнилось максимум четырнадцать лет. В ходе дальнейшей беседы я выявил крайне оптимистический взгляд детей на собственную ситуацию и, что самое главное, довольно реалистический подход к будущему, что мне в таком возрасте было не свойственно. Мальчик же намеревался устроиться переводчиком в посредническую фирму на оклад в полторы тысячи долларов, и единственное, что его смущало, так это месторасположение фирмы в сорока минутах езды от дома. Из его слов выходило, что подобной работы, по нынешним временам, хоть пруд пруди. Я уже собрался вступить в беседу и разочаровать будущего папашу, но тут девочка опередила меня и посоветовала любимому не оставлять прежнее место работы, где он хоть и получает на сто долларов меньше, но зато есть вероятность получения кредита на покупку жилплощади. Это окончательно лишило меня дара речи, и до Затонной улицы я судорожно размышлял о неисповедимости судеб человеческих и абсолютной правоте моей мамы, когда она драла меня за уши и требовала, чтобы я учил французский язык.
Возвращаясь обратно, я принципиально слушал трубного Лучиано и даже пытался ему подпевать, в припевах конечно.
У Белорусского вокзала я был задержан бдительным нарядом ГАИ. Выйдя из "Сааба", я почал бутылочку "Грольша" и сладострастно, на ходу употребил ее. Краснощекого капитана, возглавляющего наряд, едва родимчик не скрутил от такого представления.
-- Да ты чо?! -- озаботился он и недвусмысленно потянулся к кобуре.
-- Норма, командир! -- успокоил я его. -- Я сам предаюсь в руки закона за вождение автомобиля без доверенности.
Капитан осмысленно пошлепал обветренными губами и препроводил меня в отделение, где мы просидели, держась за руки, до рассвета, стеная друг другу душевные скорби. Он жаловался на своих неблагодарных подчиненных, которые дразнили его за глаза "Висельником" и солили чай, а я каялся в своей патологической хитрости, заставляющей меня вместо мистических романов колотить на компьютере бытовые зарисовки и провоцировать геморрой.
С первыми тугими лучами утреннего солнца в отделении появился мой заспанный коллега из "Автопилота" и вызволил меня на свободу.
Я оставил "Сааб" на стоянке у редакции, вошел в метрополитен и по дороге на родную "Сходненскую" за двадцать пять минут любопытства ради познакомился с семью хорошенькими девицами, по утру направляющимися в институт и на работу, но поскольку я уже закончил свою поисковую деятельность, все улыбки и всплески весеннего девичьего кокетства достались мне лично, чем я не смог воспользоваться по семейным обстоятельствам.

ИВАН ОХЛОБЫСТИН