В последнее время главенствующим стало слово "работа". Работа, работа, работа... Но я даже рада, что надо ходить куда-то каждый день. Не представляю, как бы проходил мой день, если бы я еще сидела дома. Утром отвела ребенка в сад и села за компьютер. Видимо, все было бы так.
Зато теперь я прихожу на работу, где мне нравится все, кроме отсутствия у нашего отдела своего кабинета. В кои-то веки я испытываю всепоглощающее желание купить горшок с цветком и притащить его на работу. Повесить на стенку картинку, поставить рамочку с фото на рабочий стол. Но пока приходится сидеть в огромном кабинете. Там, конечно, весело очень, но хотелось бы свой угол. И не орать как осипший пьяница: "Закрывайте двери!" каждую секунду.
Просто какая-то напасть: стоит открыть окно, чтобы проветрить и закрыть дверь, как тут же все наше управление решает, что настал момент, что пора навестить наш кабинет. И паломничество начинается: один за другим они врываются, распахнув дверь.
И я вдруг вчера узнала, что пришла зима. У меня замерзла голова на улице. Оглянулась: снег лежит. Дохленький уже, не первой свежести, но снег. Как-то он прошел и лег, а я и не осознала этого.
А ребенок танцует позади меня, сунув в рот колокольчик. Под Чижа, кстати говоря. Ей сегодня делали массаж. Жаль, что без меня. Но теперь многое без меня.
Перед новым годом она у нас сильно заболела. Сначала поставили острый фарингит, но потом стало все хуже и хуже. В пятницу я пришла с работы и обнаружила, что ребенок весь пылает. Термометр рассказал нам, что пора сбивать жар. Сбивали до вечера субботы. Девушка при этом носилась как ни в чем не бывало. Ну дети вообще легко температуру переносят. Когда я была маленькая, можно было легко определить, что у меня жар: я начинала без умолку говорить. Становилась очень красноречивая, живая и с горящими глазами. Ну и подвижная такая я была. Значит, горю. Сейчас я просто лягу и замру. И буду взирать на этот мир сквозь ресницы, потому что теперь с температурой у меня глазки сразу закрываются.
Так вот, вернусь к субботнему вечеру. В очередной раз я приложилась ладонью к ребенкину лбу и поняла, что снова пора давать Нурофен. Ну и дала. Мама посоветовала, тем не менее, выяснить, а какую, собственно, температуру мы сбиваем. А сбивали мы 40,1. Аня уже не бегала и не резвилась, а тихо лежала у меня на руках с закрытыми глазами. Тогда я узнала, что такое "страшно". Мне даже дышать было трудно, ощущение было, что дрожат не только руки, но весь организм изнутри дрожит и сжимается от ужаса. Мама внешне была совсем спокойна, но когда она протягивала мне какую-то бумажку (что за бумажка такая, не помню) у нее рука ходила ходуном.
Сказать, что самое трудное? Самое трудное - не показывать ребенку, что тебе страшно.
Неотложка уколола девичью попу и прописала антибиотки.
- Ангина, - уверенно сказала врач и, собрав чемоданчик, умчалась прочь.
Давать Ане суспензию это... это... это непередаваемо. Кот вот у нас тоже болел, когда я была беременная. Мы ему давали таблетки и смекту шприцем в рот (пасть, то есть) заливали. Он язык ставил горочкой такой и все фонтаном обратно. Аня тоже так умеет. Только она при этом еще голосит так, что в ушах потом звенит еще минут 10.
Дня через два ребенок покрылся сыпью из-за перманентного психоза, у нас с мамой вот-вот грозился разразится нервный срыв, один на двоих. Двойной. Тогда мы уговорили нашего врача прописать Аньке уколы. Делала наша медсестра, Светлана Сергеевна. Еще пару недель после этого, на вопрос "Аня, а где у тебя попа?", детка начинала мотать головой и хвататься за штаны, прикрывая драгоценную попу: нету, мол, у меня такого.
Теперь про массаж. Массаж мы тоже позвали делать Светлану Сергеевну. Тут уже со слов бабушки напишу, что, завидев Светлану Сергеевну в дверях, Анна взвыла сиреной. Из футболочки ее вытряхивали в четыре руки, при этом одарив временно бабушкиными бусами, а вот трусы скромница снять вообще не позволила. Но потом радостно смеялась и охотно давала делать себе массаж. На ум приходит анекдот про старого еврея, но писать его мне лень.