Песочница

Тем летом народ стал подыскивать новое место в центре города для зависалова. Слишком много стало пипла для крошечного пятачка на Выйду-вяльяк, да, к тому же, напротив — и горисполком, и отделение милиции, и просто слишком на виду. Совершенно спонтанно выбрали Песочницу. Это был детский парк на Площади Виру, прямо напротив "Пожарки". Тут и осели. Каждый день собиралось человек по двадцать и больше. Появились новые для меня персонажи. Например, Аист — долговязый юноша в войлочной шляпе, шинели и сандалиях на босу ногу. Курил трубку. В основном с планом. Лидка — длинноволосая худосочная девица с большим носом. Нинка-Сосулька — очень маленького роста барышня, тоже с длинными волосами, черными как у цыганки. Блондин Бирути из Каунаса, сваливший от репрессий тамошних властей после антисоветских выступлений в городе, Коля-Балерон...

Однажды Влад пришел в Песочницу и всех пригласил в театр на балет. Билеты туда стоили недорого, но дело не в них, а в его приятеле Коле: "Надо парня поддержать, у него — премьера". Это значит, что Коля будет танцевать в кардебалете Щелкунчика. Наша джинсово-босячная группа смотрелась в классицистских интерьерах театра "Эстония" неким диссонансом, вызывая легкое перешептывание среди завсегдатаев заведения в адекватных месту и времени гардеробах. При этом данная премьера стала, воистину, уникальным интерактивным перформансом нового стиля. Время от времени, в совершенно, казалось бы, банальных местах, часть зала разражалась бешеной овацией, которую, спонтанно, подхватывала вся аудитория. Этим импульсивным ядром была наша группа, которая начинала хлопать как только Коля появлялся на сцене. Вот и получилось, что на протяжении всего балета большую часть аплодисментов взял на себя Николай — анонимный гений безликой массовки...

У него на квартире, состоявшей из комнаты и кухни на первом этаже небольшого деревянного дома, за вытрезвителем на Мичурина, часто собирались любители пыхнуть: Влад Одесский (Каменногорский), Вова Будкевич, Куня, Энди, Аист, рижская блондинка Илона и московская блондинка Алена.

С этой Аленой (вроде как Кирцевой) я впервые увиделся в рейсовом автобусе Таллин-Пярну. Как выяснилось, мы оба ехали в этот маленький эстонский курортный городок на некий сейшен типа рок-фестиваля. Всю дорогу Алена мне рассказывала содержание любимого фильма — "Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?". И еще про содержание другого классного фильма: "Easy Rider". Таким образом, я сразу идейно подковался в азах нонконформистской культуры нового авангарда — детей цветов. В Вильянди, на автовокзале, тусовалась целая толпа, которая, постоянно нарастая, покатилась по шоссе куда-то в пригород, якобы на фестиваль. Пипла было сотни на две, никак не меньше. Причем, очень много явно местных фриков в полукарнавальных прикидах: и в крестах, и в серьгах, и при бусах, и в рейтузах... Но сейшак, в конечном счете, оказался очень вялым: местная сельская группа на открытом воздухе. Дискотечные мелодии. А тут еще и дождичек... Потянулись назад, к железнодорожной станции. По пути встретили Лео из Питера. Он только что приехал оттуда стопом, в коляске мотоцикла. Под дождем. В джинсах, кожаной куртке и комнатных тапках из кошачьего меха. Пошел вынести мусор, встретил знакомого, который рассказал что-то про сейшен в Вильянди, и тут же отправился голосовать. Узнав, что все закончилось — очень расстроился. Но зато мы успевали к вечернему балу в "Прийтсу". Лео расцвел. Пузарь достал пузырь. Электричка дала свисток, и мы отъехали на танцы.

Еще на флету у Коли бывал Эдик-Малыш, с которым мы познакомились тем летом на концерте одной литовской рок-группы в Кадриорге.

— Ты что такой лысый? — спросил меня Эдик.
— Менты подстригли, — ответил я.
— Большой был хайр?
— Во! — я поднес ладонь к плечу.

На самом деле меня подстригли не менты. С сам сдал себя парикмахерам, последовав примеру своего приятеля Миши Михалкина, который обрил башку наголо в знак протеста против наезда администрации школы на его кудри под Джаггера. С тех пор его прозвали Ибрагимом. Это был очень странный юноша. Впервые судьба нас свела за чайным столиком в актовом зале нашей школы, на вечере дружбы нашей школы и 26-й. Он был в строгом костюме с темным галстуком и очень корректен. Единственный изъян в конституции героя выдавли крайне живые глаза, в которых почитывалась искра легкой безуминки... Мы очень быстро договорились до аксиомы: рок-музыка — наш рулевой.

Я познакомил Ибрагима со своим приятелем Сэмом, жившим через двор, на Лауристини. Втроем мы образовали как бы запасной состав рок-группы "Гравитон", репетировавшей в соседнем домоуправлении (здание Музучилища на Выйду-вяльяк). Сэм был знаком с гравитоновским ударником Стасом, Ибрагим — с басистом Валерой. Так мы получили возможность пару раз в неделю репетировать на настоящей сценической аппаратуре, при полном наборе гитар и ударных инструментов. Мы привлекли в команду еще певца-ритмиста, который получил за бледный вид лица кличку Труп. Это был мой первый состав, если не считать дворовых посиделок с аккустическими гитарами в компании друзей детства. Нашими хитами были эстонская народная песня Kaugele saarele, исполнявшаяся в инструментальном формате, и еще битловская Oh, darling, тоже инструменталка. Еще мы исполняли несколько авторских песен Ибрагима на эстонском языке, не говоря о вещах из репертуара "Гравитона" — Восточная песня, As Tears go by, Yesterday, Paint it Black, ДВС и прочая байда.

Весной 1971 года я заканчивал 9 класс. Ибрагим тоже. Сэм свалил из школы годом раньше, сразу после восьмилетки, отрастив за это время патлы как у Яна Гиллана. Мы с Ибрагимом себе такого позволить не могли. Миша в то время активно ухаживал за девочкой из своего класса, Наташей: бил окна по ночам, заворачивая булыжник в любовную записку, расписывал подъезд и стены близлежащих домов почище современных мастеров граффити, сочинял песни... Я уже позже смекнул, что побривка налысо — из этой же серии, а вовсе не какой-то там протест. А зачем же я побрил голову? Этот вопрос передо мной безуспешно пытался ставить директор нашей школы, подозревавший, видимо, руку милицейского барбер-копа: "Просто так?.. Не верю!" Точно так же думало, вероятно, большинство моих учителей и соучеников, не говоря про остальных.

И еще Ибрагим сказал, что в десятый класс он не пойдет, а сразу направится в 11-й вечерней школы, где на занятия нужно ходить всего лишь три раза в неделю, и то необязательно. Надо ли говорить как мне, только что надевшему залатанные левиса, не хотелось снова в советское учебное учреждение с жестким дресс-кодом? Случай расставил все точки над "i". После сдачи весенних экзаменов наш класс и параллельный решили поехать на несколько дней в Нелиярве, оттянуться с палатками на озерах. Отправилось человек сорок, за старшую — классный руководитель параллельщиков, Химичка. Наша компания — я, Марка, ее старшая сестра Алка, Света-Спортсменка, Цветиков и Бернштейн — решила поехать отдельно от всех остальных, дикарями. Водки взяли — целую авоську. Закуски — только символически. Ни палаток, ни одеял не брали вовсе. Вопрос даже не ставился — такой был драйв. Уже в Нелиярве разместились в полукилометре от лагеря наших школьных сотоварищей, прямо на песчаном берегу озера. Поначалу, конечно, хорошо было: водочка, костерок, девочки, сон в летнюю ночь... Проснулся я от легкого озноба. Человеческое тело уже не грело, остывая к рассвету до низовой точки. Я оглянулся. Там — Алка с Бернштейном, обвившись, лежат в низине. Вон там — Цветиков, и чуть подальше, у дотлевающего костра — Светка-Спортсменка. Марка тоже без задних ног рубится... Неужто мы прямо так на газетах и спали?

Я решил для начала освежиться в озере. А там долго идти — и все мелко... Наконец, зашел-таки подальше, отплыл, и — на ту сторону. Озерцо не очень большое, теплое. Подплываю к тому берегу и вижу, как люди через меня что-то пальцами показывают: типа "вон там, сзади, посмотри!" Я оглянулся и не поверил своим глазам. Весь противоположный берег был застлан черным дымом, превращавшимся в плывший над водной гладью сизо-белый туман лесного пожарища. Я сразу понял, что это разгорелись от утреннего ветерка не совсем пригасшие костры вчерашних сатурналий. Интересно, а как же люди? Они проснулись, или?.. Я снова бросился в воду и усиленно погреб на ту сторону водоема. Уже подплывая, услышал из-за леса тревожную сирену пожарной команды. Выйдя, как человек-амфибия, из дымящихся вод лесного озера, я растолкал все так и спавшую компанию с истерическим криком: "Пожар!" Огонек, в самом деле, полизывал довольно большую площадь вокруг нашего стойбища, выжигая сухую травку и уже переходя на зеленую вдогонку. Народ, надо сказать, несмотря на похмельный синдром, включился очень быстро. Похватали вещи, оставив кастрюли для пира победителей, и рысью бросились в заросли. Оказалось — в самый момент. Уже через минуту на нашем бережку стояли пожарная машина, фургон скорой помощи и ментовской УАЗик с синей мигалкой. Молодцы в скафандрах принялись пеной заливать прибрежную лагуну, мы же отправились по тропе вдоль озера к лагерю наших одноклассников.

Там, как выяснилось, пьянка тоже шла, не утихая, вторые сутки. По лагерю шатались поддатые фигуры с батлами. Я залез в палатку к Роме, своему другану-меломану:

— Послушай, там за нами менты приехали с пожарными, мы тут у вас перекантуемся немного, по-тихому, пока те не уедут. Если что — мы с вами, чтобы без вопросов, о'кей?
— Так они уже здесь были. Думали, что это наши подожгли, но Химичка сказала, что там — отдельная группа. Так они вас не застали?
— То-то и оно...
— Водки хочешь?

Водка была припрятана в личных вещах, причем — даже у девочек. Все это всплыло накануне вечером, когда Химичка обнаружила у Тани Белых сразу несколько бутылок белой, и еще несколько — у ее соседки по палатке. Потом пошел тотальный шмон, а народ сразу начал активно пить, что б не пропало случайно, попади оно под руку... Химичка была при этом почему-то твердо уверена, что это именно я изначально совратил Белых на выпивку, равно как и всю нашу альтернативную компанию организовал в качестве неподконтрольной алкогольной базы. Еще бы, ведь она видела нашу компанию в электричке, с авоськами полными водки. А тут еще менты с пожарниками... Ну, они-то уж точно разберутся с этими поджигателями!

Когда я вышел из роминой палатки, со стаканом водки в одной руке и сигаретой в другой, мой взгляд встретился со взглядом Химички. Она осмотрела меня с головы до ног и у нее началась истерика. Она рвалась броситься с моста над протекавшей перед лагерем речкой, и пьяные девочки упорно висли, что-то вереща, на ее невероятно сильных в аффекте руках. Под причитания педагога и общий гвалт подпитых барышень, на мост въехала карета скорой помощи:

— Что тут у вас происходит?
— Человеку плохо!
— Пострадал на пожаре?
— Да нет, нервы!

Надо сказать, персонал кареты оказался квалифицированным. Сразу поняли, что тете плохо. Сделали ей укол, завернули в одеяло и увезли в нервно-паралитический диспансер — поговорить с доктором, проверить голову... После этого Химичка написала жалобу на меня и Белых, как инициаторов пьяного безобразия в Нелиярве с опасными последствиями, потребовав исключения из школы. Танина мама, занимая далеко не последний административный пост в школе, отстояла дочь. Меня семья тоже могла, при желании, отстоять, но я понял, что очень не хочу обратно в свою школу. Лучше — в вечернюю, на три раза в неделю!

В этой "вечерней школе рабочей молодежи", помимо меня с Ибрагимом, училось чуть ли не пол-Песочницы: Аист, Жаконя с Пушкевичем — гитарный дуэт очень хайрастых музыкантов из Кадриорга, Ира Садовская и ее подруга Таисия — модные девочки с хипповыми прибамбасами, Патрик, Журба, какие-то герлы из "Прийтсу"... После уроков шли в Песочницу. На уроки — из Песочницы, куда приходили к обеду, отоспавшись. Из наших вообще мало кто работал.

Большую часть свободного времени я проводил на репетициях группы, которую мы к тому времени организовали с Крухелем под названием "Extra Mural Interment", что переводится с англицкого как "погребение вне городских стен" — омаж моде на чернуху в духе "саббатов". Мы делали большую часть репертуара "Тоники", дополняя его собственными тяжеловесными композициями типа "Спящей крысы, летающей в деревянном макинтоше". Играть приходилось в основном по средним школам, на танцевальных вечерах. Вместе с нами часто приходила знакомая тусовка, человек до десяти, что дополняло колорит сейшена.

Сначала мы выступали втроем: соло, бас и Арнольд на ударных. Потом присоединился клавишник Траян. Наконец, у нас появилась певица. На эту роль я пригласил старую знакомую — ту самую Таню, с которой нас выгоняли из школы. Поскольку же едва ли не половину всего репертуара нашей группы составляли вещи Black Sabbath, то Таню так и прозвали: Блэк (подразумевается Саббат). Тембр ее голоса чем-то напоминал Джанис Джоплин, — как и длинный, всколоченный хаер до локтей. Выпив водки, Блэк выдавала War pigs, пав на колени и мотая патлами в шаманистическом угаре нордического хард-рока:

Generals gathered in their masses
Just like witches at black masses
Evil minds that plot destruction
Sorcerers of deaths construction...

Она так жгла, что несколько раз школьные администраторы останавливали танцы и просили "девочку больше не петь". Мы на это грозили уехать с вечера, и компромисс какой-то всегда находился, типа: "петь будет, но из-за кулисы". И Блэк оттуда исполняла, прихлебывая из батла вермут, Hand of Doom:

What you gonna do? Time's caught up with you
Now you wait your turn, you know there's no return...