[300x204]
Одно издательство предложило напечатать с сборнике современных русских авторов материал про хай-хьюм. Я собрал из уже написанного ранее, немного добавил, и получился вот такой продукт:

High-Hume:
Гуманитарные технологии в эпоху постмодерна

"Эпоха постмодерна характерна тем, что на самом деле никто не знает, где истина..."
(Из частного разговора)

Введение

Одним из глобальных вызовов новой эпохи, значение которого растет, является инструментальное приближение человека к программным шифрам второй сигнальной системы, а значит — к началам оперативного программирования психики. По-другому это называют "развитием технологий воспроизводства общественного сознания", или просто "хай-хьюмом" (high-hume). В чисто техническом смысле "хай-хьюм" — это корпус новых технологий опережающего воздействия на рынок, адекватных реалиям развивающегося информационного общества. Другое название хай-хьюма — "гуманитарные технологии", целью которых является повышение скорости прогресса на единицу вложенного ресурса. Здесь главное — не теория, а результат, не идея, а вещь. Такого рода неопрагматизм становится доминирующим методом в работе с человеческим материалом — от бизнеса и политики до науки и современного искусства. Во многих своих аспектах этот неопрагматизм имеет русские корни.

Россия известна своими вкладами в мировую цивилизацию, качество русского продукта может быть совершенно эксклюзивным. Весь мир знает о русских математиках, шахматистах, программистах, балеринах, классических музыкантах и авангардных художниках. В частности, русский авангард начала 20 века стал общепризнанной основой всего современного искусства. В революционную эпоху "серебряного века" в России были заложены начала еще одного прорывного явления — критической антропологии как предвестницы современного хай-хьюма.

Разработка путей исследования высших психических функций мозга стала тем величайшим вкладом в мировую науку, которым по праву гордится русская физиологическая школа. Иван Павлов и Владимир Бехтерев, независимо друг от друга, разработали в противовес субъективному понятию о сознании объективное понятие о поведении. Они обратились к высшим нервным центрам головного мозга — органам управления поведением целостного организма в окружающей среде, утверждая — вслед за основателем русской физиологической школы Иваном Сеченовым, — что изучать нужно не изолированное сознание, а целостное поведение организма. Под влиянием этих идей возникло мощное направление, утвердившее в качестве предмета психологии поведение как совокупность реакций организма, обусловленную общением со стимулами среды, к которой он адаптируется.

Антропологические исследования русской физиологической школы велись в советскую эпоху полутайно, негласно. Ученые не афишировали результаты своих, противоречивших марксистским догмам, опытов в научной прессе СССР и не имели возможности полноценно представить свои достижения на Западе. Разоблачение механизма суггестии как краеугольного камня всей второсигнальной моторики грозило обрушить идеологическое здание советской системы, формально апеллировавшей к бескомпромиссной научности. Поэтому достижения отечественных физиологов замалчивались, о многих вещах просто не говорили открыто, способствуя созданию вокруг "человеческого вопроса" ауры некой эзотерической секретности. Наиболее фундаментальные открытия русской физиологической школы до сих пор мало известны за пределами узкого круга специалистов.

Русские психофизиологи, в частности, пришли к пониманию суггестии как элементарного условного рефлекса, на базе которого формируется общая второсигнальная способность приматов к ментальной реакции. Суггестия — это главный фактор антропогенеза, продолжающий определять пути развития человеческого менталитета, структуры мозга и культуры всеобщей коммуникации. Природное предназначение второй сигнальной системы, по мнению ряда российских ученых, состоит в стимулировании таких действий индивида, которые не диктуются его собственной сенсорной сферой. Задача второй сигнальной системы — это торможение непосредственных первосигнальных побуждений и поступков в целях замены их действиями, не требуемых прямыми потребностями индивидуального организма. Таким образом, изначальной мотивацией для умственной деятельности здесь выступает стремление к обману — прямо-таки люциферианский сюжет!

Если исходить из общепринятого представления о параллелизме развития интеллекта и увеличения объема мозга, то здесь, в самом деле, обнаруживается весьма любопытная закономерность. Оказалось, что среди приматов наибольшим объемом мозга обладают особи, больше всего склонные к обманным стратегиям, компенсирующим недостаточную физическую способность к прямому действию. Скажем, вместо того, чтобы агрессивно бороться за пайку, такие типы имитируют отвращение к еде как чему-то неадекватному, за что вообще нет смысла воевать. Типа: "Еда — протухла". Мачо-особи теряют интерес к такому жореву, тогда как хитрецы по-тихому его подъедают. Отсюда ученые делают вывод: интеллект — средство обмана, разводки биологических примитивов как стратегия выживания физически ущербных особей. Чем больше интеллект — тем дальше отстоит особь от физиологического норматива вида.

Парадоксы метафизики языка

То, что человек стал слишком умным, заметили еще первые постмодернисты полвека назад, объявив войну разуму и всему рациональному как экзистенциально вторичному в сравнении с сенситивной природой гомо сапиенса. Апологеты новой философии ставили целью духовно вырваться из жестких тисков диктата рационального, системного, что на их языке означало “эстетически сублимироваться” — вплоть до реализации состояния абсолютного физического блаженства. В эстетике постмодернизма фигуративное доминирует над дискурсивным, индивидуальное — над тотальным, уникальное — над системным. Ее цель — освобождение фигуративного начала как примарного, психически-донного, от гипноза дискурсивного как вторичного, едва ли не паразитического, эмансипация либидиальных энергий от тирании языка, текста, смысла. Этот процесс один из пророков постмодернистского движения Джон Кейдж характеризовал как “пробуждениее для истинной жизни, которой мы живем...”

Для постмодернистов и родственных им постструктуралистов корень всех бед заключается в структуре, которая, фактически, отождествляется с ratio и его ипостасями — универсализмом и академизмом, а сам структурализм толкуется как типичный продукт модернизма. Рассматривая мир как текст, постструктуралисты видят одну из своих основных задач в разоблачении метафизики как суггестивного базиса доминантного мышления, связанного с волей к власти. Это называется “освобождением от метафизического присутствия”. Инструмент такого освобождения — деконструкция, которую иначе можно назвать “депрограммированием”. Постструктуралисты провозгласили фиктивность знака, превратив его в симулякр.

Но что значит "мыслить метафизически"? Предпримем краткий экскурс в историю болезни. Как известно, слово "метафизика" буквально означает по-гречески "после физики". Так Аристотель назвал свой философский трактат о категориальных началах бытия, который был написан вслед за "Физикой", где излагались основы физического миропорядка. Позже под "метафизикой" стали понимать учение о духовных принципах как трансцендентных физическим ("физике"), а само прилагательное "метафизический" превратилось в эквивалент "идеального", еще позже — "идеалистического". Как показали исследования ученых-античников, философские категории аристотелевской "Метафизики" в целом cоответствуют грамматическим категориям древнегреческого языка. Это по-новому раскрывает обратную сторону известных представлений о мире как тексте, божественной речи и т. д., которые, с поистине иезуитской витруозностью, проводили на протяжении веков профессиональные схоласты, выстраивая метафизическую систему доказательства априорно заданной истины.

При этом базовая проблема постструктурализма и постмодернизма (как идеологии в целом), состоит в иерархичности самой речи, точнее — грамматике языка. Смысл любого речевого высказывания целиком и полностью обусловлен формальным соподчинением грамматических категорий. Таким образом, сама по себе система вербального доказательства построена на пирамидальной парадигме дискурсивного мышления как такового, на ментальной "метафизике", с которой декларативно пытается бороться постструктурализм. А воз — и ныне там. В самом деле, если мы релятивируем элементы иерархической модели, то любая новая фигура, в процессе своего рационального осмысления, вновь обретет доминантные модусы, и таким образом, мы будем иметь в сухом остате лишь изменение внешних знаков, тогда как глубинная инфраструктура "смысла" сохранит свою "метафизическую" природу.

"Все эти нарушения структурности и системности наводят на мысль, что структура либо не существует вовсе, либо она существует, но не действует, либо, наконец, действует, но в столь измененном виде, что именно «поломка», а не «правильное» ее функционирование становится «нормой»", — делает далеко идущие выводы французский философ Жак Деррида, вплотную приблизившись к проблематике неснимаемого противоречия и парадоксального симбиоза между первой и второй сигнальными системами.

Относительность ментальных норм

Специфическое свойство человеческой речи – наличие для всякого обозначаемого явления (денотата) не менее двух нетождественных, но свободно заменимых, т.е. эквивалентных, знаков или сколь угодно больших систем знаков того или иного рода. Их инвариант называется значением, их взаимная замена – объяснением (интерпретацией). Эта обмениваемостъ (переводимость, синонимичность) и делает их собственно "знаками". Оборотной стороной того же является наличие в человеческой речи для всякого знака иного, вполне несовместимого с ним и ни в коем случае не могущего его заменить, другого знака. Эту контрастность можно назвать антонимией в расширенном смысле. Без этого нет ни объяснения, ни понимания...

Сущность механизма порочного круга терминирования показал, в частности, эстонский философ Михаэль Тамм, автономные разработки которого во многом совпали с открытиями мэтров русской физиологической школы. Все дело в том, что на принципе "объяснения одного через другое" работает само наше рассудочное мышление, на нем построен наш язык, где одни слова объясняются через другие. Порочный круг смыслов составляет "подкорку" нашего сознания, задний фон рационального терминирования. Однако, речь, как вторая сигнальная система, не ограничивается словами. Процесс терминирования связан не только с "горизонтальным", грамматическим (категориальным) дискурсом, но и с "вертикальным" — эссенциальным. Каждое логическое суждение несет в себе интуитивный скачок. Речь идет о том, что порочный круг тавтологического терминирования не замыкается на перекодировку смыслов исключительно в плоскости рационального мышления, на уровне рассудочных моделей опыта состояния бодрствования, но также распространяется на другие познавательные состояния — сна со сновидениями и даже глубокого сна. В нашем сознании как бы происходит постоянный процесс наблюдения и дефинирования одних познавательных состояний через другие: сна — через бодрствование, бодрствования — через глубокий сон и т. д.

"Структура психики следует общей структуре познания-бытия. В нормальном психическом состоянии происходит постоянный 0-1-переход: левые (пара-) и правые (шизо-) доминанты мозговой активности нейтрализованы средней (мезо-) доминантой. Мышление в состоянии бодрствования включает в себя в виде постоянной пульсации состояние сна (интуиция = сновидение во время бодрствования). В патологических состояниях психики подобное равновесие нарушается: мезо-доминанта уступает место параноидальной (снижение аспекта бодрствования) или же шизофренической (повышение аспекта бодрствования, излишняя обостренность дискурсивного мышления) доминанте." (Р. М. Тамм. Интерпретации Нуль-Гипотезы-Теории в различных аспектах).

Можно себе представить, что смысловая корреляция различных терминов, как элементов Большой речи, осуществляется в нашей психике не только в "горизонтальной" плоскости одного из познавательных состояний, но и в "вертикальной", связывая в единые интуитивные фигуры символы из разных состояний — бодрствования, сна, глубокого сна и даже т. н. четвертого состояния как предельной когнитивной абстракции ("турийя" адвайта-веданты). Такого рода "гностическая вертикаль", называемая М. Таммом "0-1-переходом", сравнима с "повиальной рубашкой диалектики" Сократа, где сама "диалектика" подается как связь между цельными познавательными состояниями, а не отдельными фигуративными концепциями в рамках одного из них.

Разоблачение языка как порочного круга вербальной суггестии, совершенное постструктуралистами, фактически вбило последний гвоздь в крышку гроба не только модернизма, но и постмодернизма как художественного метода эпохи позднего модерна. Борьба модернистов с метафизикой в языке за чистоту смысла обернулась постмодернистским демонтажем метафизики самого языка как системы знаковых условностей. Это, в свою очередь, денонсировало фундаментальную парадигму модерна, сформулированную Хайдеггером в тезисе о языке как доме бытия, одновременно подрезав экзистенциальные корни логоцентричному академизму в целом.

Проблема человека

В последние годы наметился фундаментальный сдвиг общей парадигмы научного мышления, мутирующей от классической, через неклассическую, к постнеклассической, что предполагает, в свою очередь, повоторот от академической однозначности к междисциплинарной поливариантности. В целом, эта тема достаточно широко отрефлексирована в актуальном культурологическом дискурсе о переходе от коллективистских паттернов модернизма к индивидуалистическим приоритетам постмодерна, ориентирующимся не столько на общепризнанную истину, сколько на персоналистический инсайт. Такое положение вещей, в частности, наглядно иллюстрирует ситуация на бирже, где, при всей исключительной математичности выдаваемых на дисплеях данных об индексах торгуемых продуктов, невозможно заранее просчитать на основе только этой, сугубо технической информации, оптимальную схему успешной рыночной стратегии. Почему? Потому что за кадром системы остается по-сути внесистемная мотивация участников игры.

Вопрос мотивации — это "черный ящик" любой смыслообразующей конструкции. Дело в том, что вторая сигнальная система, в своем полном объеме, выходит за рамки феномена речи как таковой. Как показывают открытия русской физиологической школы, речевое общение (т. е. воспроизводство общественного сознания) — это не только кодирование и декодирование конкретной информации. К механизмам этого общения также относятся и те психофизиологические структуры, которые, преобразуя речь, превращют ее в задачи и дирижируют всем поведением, в том числе — и прежде всего — оттормаживая все не отвечающие задаче импульсы и мотивы. Вся оперативная прагматика современного хай-хьюма сосредоточена на овладении именно тайнами механизма мотивации, тогда как чисто идейные соображения здесь все больше играют сугубо инструментальную роль. Недаром, таким модным в отечественном новоязе стало слово "пиар" — символ подчинения беспредметных смыслов реальным результатам.

Пиар — это, в сущности, другое название для внушения, суггестии, гипноза, расчитанного на природу современного человека и контекст его культурной среды. В более циничном варианте это называется "зомбированием". Следует ли из этого, что главная цель гуманитарных технологий — банальное зомбирование, игнорирующее свободу воли личности и ставящее, тем самым, под вопрос гуманистические ценности нашей цивилизации в целом? Для того, чтобы разобраться с этими темами, требуется, прежде всего, увидеть сам предмет "человечности" в оптике холодного антропологического гнозиса.

Если мы отождествим, следуя традициям русской физиологической школы, "человечность" со "второсигнальностью", то сразу сбросим с парохода современности весь ненужный груз унаследованных от темных эпох непросвещения псевдо-проблем, блокирующих познавательную интуицию гомо сапиенса и, вместе с этим, тормозящих его развитие как биологического вида. Взаимосвязь исторической морфологии мозга приматов с развитием церебральных центров второсигнальной регуляции убедительно показана, к примеру, в работах таких российских ученых, как Наталия Бехтерева и Борис Поршнев. Последний, в частности, доказал, что вторая сигнальная система развилась у наших предков не в результате некоего эволюционирования изначальной первой сигнальной системы, но вследствие своеобразного "фантомного" удвоения последней под влиянием внешних стимулов, конкретнее — путем функциональной интериоризации побудительных сигналов других особей. В основании подобного рода невротической аберрации лежит известное физиологам и психиатрам "ультапарадоксальное состояние", которое описывается Б. Поршневым следующим образом:

"Ультрапарадоксальное состояние в высшей нервной деятельности животных спорождается столкновением, т. е. одновременным наличием двух раздражений, противоположных друг другу по своему знаку, — возбуждающего какую-то деятельность и одновременно тормозящего ее, следовательно — дифференцируемых. В этом "трудном состоянии" нервная система животного дает неадекватную или "срывную" реакцию, а именно реагирует не данной деятельностью, а той, которая являлась ее скрытой тормозной доминантой — ее подавленной "антидеятельностью". У животных это растормаживание последней ("неадекватный", "смещенный" рефлекс) не может стать стабильным, у человека оно фиксируется, благодаря имитатогенности выражения эмоций, в мимике и жесте (эхопраксия) и особенно — благодаря имитатогенности речи (явная или скрытая эхолалия). Тем самым происходит инверсия: у человека тормозная доминанта не находится, как правило, в подавленном состоянии, а общением людей вызывается наружу, т.е. удерживается в мире действий. Следовательно, адекватные первосигнальные рефлексы подавляются. Последние лишь в ходе всей человеческой истории — посредством трансформации общения (преодоление суггестии контрсуггестией) и тем самым деятельности — пробиваются, в известной мере, к примирению со второй сигнальной системой". (Борис Поршнев. "Начала палеопсихологии")

То, что у животных — катастрофа, здесь, в антропогенезе, используется как фундамент новой системы. Следовательно, то, что у животных рассматривают как патологию высшей нервной деятельности, в генезисе второй сигнальной системы человека преобразуется в устойчивую норму, — считает российский ученый.

Упомянутая выше интериоризация, будучи зародышем механизма суггестии, привела, в процессе исторического развития вида, к кристаллизации в нервной системе проточеловека своеобразного "двойника" как начала второсигнального существования, на базе которого, впоследствие, появились связная речь и предметное мышление как таковые. Развитие человеческой речи как способности к высокоточному дифференцированию смыслов связано на уровне физиологии мозга с развитием высших форм нервного торможения как контр-суггестивной реакции на суггестивные раздражители среды. Вместе с тем, не следует себе представлять, что окончательной целью второй сигнальной системы является достижение человеком некоего состояния абсолютной несуггестируемости. Как раз наоборот, способность поддаваться суггестии является основой всякой социальной практики, и каждое общество имеет свои инструменты выбраковывания "неподдающихся", основной контингент которых составляют тяжелые невротики-асоциалы и патологические маньяки. "Норма" социальной адекватности исторически меняется, по мере изменений в социуме и человеке. То, что сейчас считается патологией, некогда было нормой, и наоборот.

Один из лидеров актуального русского авангарда, московский художник и куратор Олег Кулик, наглядно характеризует это явление непроизвольным высказыванием в своей книге "Скотомизация": "Сейчас это воспринимается как начало целой линии в русском искусстве, а тогда это случилось как припадок или нервный срыв. " В этой фразе непроизвольно сформулирован, если можно так выразиться, основной закон психопатологии творчества: всякая культура есть форма институционализированного невроза.

Любопытно, что к тем же выводам относительно роли суггестии в антропогенезе пришел Михаэль Тамм, полагавший, что всякое логическое доказательство содержит в себе интуитивный скачок: "Любая социальная установка (положительная или отрицательная) является, по существу, психопатологическим комплексом (синдромом), обладающим характерной доминантой, и, таким образом, любая форма социально-адекватного поведения принимает один определенный психопатологический комплекс (совокупность навязчивых идей) в качестве нормы и рассматривает все другие возможные комплексы как ненормальные. При этом острота регламентации данной нормы определяется все тем же психопатологическим комплексом". (Михаэль Тамм. "Нуль-Гипотеза-Теория")

Вся человеческая культура — это система тестов на социальную вменяемость, которая заменила собой чисто биологический отбор по первосигнальной шкале ценностей. Любая религиозная практика, по существу, основана на технологиях гипнотизации аудитории, воспроизводстве трансовых состояний как нормативных. Таким образом второсигнальная деятельность постепенно эмансипируется от первосигнальной, не теряя при этом своей экзистенциальной химеричности. Будучи внебиологичной по происхождению, вторая сигнальная система отражает не саму реальность, а ее психовиртуальный слепок в формате предметного мышления, где сами предметы, при этом, вполне фиктивны, поскольку являются сугубо концептуальными фигурами, базирующимися на беспредметных обобщениях метафизического мышления как порочного круга терминирования. Эти галлюцинаторность и глубокая биологическая психопатичность второсигналки позволяют уподобить процесс мышления и осмысления реальности бреду наяву, где явь — это, если вспомнить Платона, проникающие в пещеру второсигнального дискурса первосигнальные энергии как непосредственные свидетели внешнего бытия, не имеющего ничего общего с виртуальными тенями на внутренних сводах ума.

Поколение @

Показательной аналогией виртуального характера второсигнальной навигации могут служить современные технологии построения оперативного кибер-пространства, в частности — виртуальные игры с участием так называемых "сталкеров". Сталкер — это человек в наушниках и специальных очках-дисплеях, через которые он фиксирует реальность исключительно в оцифрованном виде. При этом картинка "происходящего вокруг" может подаваться на дисплей непосредственно через веб-камеру самого сталкера, или же транслироваться с чужой веб-камеры. Прикол состоит в том, что сталкер не знает, с какой именно камеры идет трансляция... Второй прикол в том, что если сталкер не совершает резких движений, то картинка реальности на экране очков более-менее устойчивая, но чем активнее человек движется, тем фрагментарнее становится изображение, вплоть до полной потери адекватности. Такой кибер-сталкер в крайней степени наглядности демонстрирует принципы функционирования первой и второй сигнальных систем как своеобразных навигационных приборов в космической жизни существа. С информацией, поступающей по каналам первой сигнальной системы, можно образно сравнить прямое видение окружающего пространства сталкером с помощью невооруженного глаза. Наблюдение этого же пространства через веб-камеру (как свою, так и чужую) сравнимо с информацией, поступающей по каналам второй сигнальной системы: с одной стороны — это чисто виртуальная иллюзия, с другой — момент оцифрованности позволяет расширять параметры информационного насыщения картинки и ее структурной обработки.

Вторая сигнальная система — это те самые кибер-очки, через которые человек наблюдает отцифрованную ("проговоренную") реальность, не имеющую прямого отношения к первосигнальной жизни тела. Речь и развившийся из нее интеллект позволили человеку концептуально оцифровать окружающую реальность, оперативно овладев концептуальной предметностью вещей. При этом первосигнальные потребности существа, ради удовлетворения которых развивались первоначальные второсигнальные реакции, оказались вытесненными в подвалы подсознания. Человек до такой степени ушел во второсигнальные отношения, что почти утратил первосигнальную навигацию в реальных времени и пространстве. Он уподобился сталкеру, который выучился ориентироваться с помощью дисплея даже в условиях быстрых телодвижений, заранее запрограммировав критические опции обратной связи. Невооруженным глазом он теперь не то что в птичку — в кабана с двух шагов не попадет. Зато пустит умную ракету прямо в окно офиса Доктора Но на другом конце земного шара...

В наше время, в условиях усиливающейся глобальной конкуренции за природные, человеческие и технологические ресурсы, гуманитарные технологии прочно занимают место важнейшей инструментальной базы выживания исторически продвинутого общества. Современный российский фантаст Максим Калашников полагает, что "высокие гуманитарные технологии должны создавать новый тип человека, который сможет использовать все сто процентов клеток своего головного мозга, а не четыре процента, как сейчас. Пожалуй, такой человек будет обладать такими способностями, которые нынче называют колдовскими или экстрасенсорными, и отличаться такой человек от нас, ныне живущих, должен так же резко, как мы в свое время отличались от тупых неандертальцев." (Максим Калашников. Третий проект)

Сравнение с неандертальцами, в данном случае, не такое уж натянутое. Ряд ученых считает, что кроманьонец, исторически сосуществовавший некоторое время с неандертальцем, истребил последнего за счет технологического превосходства, поскольку кроманьонец мог не только изготавливать орудия труда и охоты, но и совершенствовать их, тогда как неандерталец был в состоянии лишь пользоваться ими, возможно — делать грубые копии, однако не был приспособен к техническому творчеству. Эта ситуация чем-то напоминает сегодняшнюю, — на новом витке научно-технического развития, разумеется. Мы видим, что глобальное сообщество все больше распадается на новые касты в соответствии с образовательно-профессиональным цензом. Неандертальцы, в данном случае, — это те, кто не вписывается в современное хайтековское, мутирующее к хайхьюмовскому общество. Неандерталец, образно говоря, не знает, как функционирует кредитное учреждение, но деньгами пользоваться при элементарных расчетах умеет.

Этот же неандерталец не в состоянии адекватно пользоваться современными социальными стратегиями, делая "популистскую" ставку на разного рода антигуманные запугивания (революционным террором, экономическим кризисом и т. п. ), не будучи в состоянии реально понять основанный на эзотерической контр-суггестии new speak "хитрого человека".

Третья сигнальная система?

В одном из телешоу "Апокриф" (ведущий — Виктор Ерофеев) московский фотограф Юрий Рост высказал замечательную мысль: если вторая сигнальная система сложилась как компенсация системного сбоя в первосигнальных реакциях (безусловных рефлексах), то на следующем этапе развития человека, теоретически знаменуемого переходом от второсигнального порядка коммуникации к третьесигнальному, следует ожидать окончательной дискредитации слова как второсигнального феномена (т. е. явления, построенного на базе условных рефлексов). В общем, здесь без собаки Павлова не обойтись. Как только люди поймут, что мыслительный процесс является всего лишь невротическим галлюцинозом, не имеющим ничего общего с реальными (первосигнальными) задачами организма, серьезность всех авторитарных догм будет абсолютно вывернута наизнанку и представлена как частная форма общей патологии второсигнальной рефлексии.

В известных обстоятельствах, искомый постструктуралистами парадоксальный "внеметафизический" смысл (как откровение метасистемы) может быть понят в духе предчувствия проблематики третьей сигнальной системы как сознания за пределами суггестивного глобального гипертекста. Таким образом, субъектом третьей сигнальной системы можно условно считать некое внеречевое сознание, оперирующее предельно абстрактными мыслеобразами "нелинейного" порядка. На существование "мышления без слов" издревле указывали, в частности, восточные философские школы, отождествлявшие это состояние с сущностью медитации, освобождающей "внутреннего познающего" (антаръямина) от иллюзорных истин вербальной суггестии в пользу состояния недвойственной мудрости или "всезнания будды".

Однако, серьезно ожидать возврата человека к состоянию чистой первосигнальности — в том числе ценой утраты речи — было бы наивно. Остается критическая трансформация рациональности. Но это — чисто теоретически. По какому пути пойдет дальнейшее развитие творческих способностей человека — вопрос открытый. Но уже сегодня понятно, что кибер-технологии способствуют формированию того феномена, который можно условно назвать "третьей сигнальной системой" человека — виртуального пространства новых технологий. В данном случае понятие "третьей сигнальной системы" мы употребляем несколько иронично, в качестве технократической альтернативы интуитивному развитию. Вопрос в том, какого рода коммуникационная культура будет востребована — технократическая или антропогенная?

Упомянутые выше сталкеры — это, можно сказать, предтечи поколения "@", которое будет "оцифровано" круглосуточно. Уже сегодня человек вступил в симбиоз с электронной почтой и мобильным телефоном, телевизором и спутниковым навигатором. И время, проведенное в @страле третьесигнального пространства, растет. Вместе с тем, как следствие сидячего образа жизни, мужская популяция теряет активность семени, что сказывается на падении естественной рождаемости. Так что тут сама природа бросает вызов: хочешь жить — умей вертеться...

Современные гуманитарные технологии, вплотную приблизившись к к овладению тайнами суггестии как средства управления чужим поведением, подходят к человеческому материалу жестко и прагматично, главное — чтобы работало. Вопрос — в чью пользу? В этом контексте тема "идеальной нормы" сама по себе снимается, вместе с проблемой "универсального гуманизма" эпохи модерна. Опасность хай-хьюмовских технологий состоит в том, что они способны "обесчеловечить" человека, превратить его в зомби — запрограммированного потребителя условных ценностей. С другой стороны, закономерно ожидать обратной, контр-суггестивной реакции общества в защиту естественного человека. Этот экзистенциальный конфликт высокотехнологичного человека и варвара во всех его модусах обретает в последние годы все более зримое выражение. В самом деле, если варваров не удалось перевоспитать с помощью гуманизма, возможно, их удастся переделать с помощью гуманитарных технологий?