Берлинские чтения
25-08-2007 13:06
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
[350x211]
"Nimmersatt": Владимир Джа Гузман
„Русское родео“ (из последнего...)
Nimmersatt - Kinderbücher auf deutsch und russisch
Diffenbachstr. 53
Berlin-Kreuzberg
Tel. 66778401
Bhf Schönleinstraße (U8)
Материалы чтения см. в комментариях
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
[350x211]"Nimmersatt": Владимир Джа Гузман
„Русское родео“ (из последнего...)
Nimmersatt - Kinderbücher auf deutsch und russisch
Diffenbachstr. 53
Berlin-Kreuzberg
Tel. 66778401
Bhf Schönleinstraße (U8)
Материалы чтения см. в комментариях
Комментарии (10):
Володя, тут Янка из Латвии хочет с тобой встретиться. Спрашивает: когда и сколько ты будешь в Таллинне? Он приедет.
Я прилетаю в понедельник 27-го, буду до 3 сентября.
29-го я свободен - иду к врачу....
Фотография ужасна! С сигаретой, с бутылкой пива, в общем приятно на себя полюбоваться, а еще этот безумный кадр с бородой рядом...
А вообще, приятного тебе отдыха в Таллине. Ты обратно в Берлин или в туманный Альбион?
Пьяный вагон. Летом 1978 года я вновь отправился в Среднюю Азию. На этот раз — в Ташкент, в качестве скотогона. Неподалеку от Таллина располагалась скотобаза, с которой, как мне рассказали близкие друзья, по всему СССР отправляли племенных быков, на расплод. Если поехать в такой тур сопровождающим, то можно было заработать неплохие, по тем временам, деньги. Судите сами. Во-первых, командировочные, из расчета червонец в сутки. Поездка в Среднюю Азию, в товарняке с быками, занимала примерно недели две. Это уже 140 р. Во-вторых, фирма оплачивала обратный билет в плацкартном вагоне, но в принципе можно было раскрутить ее и на купейный. В-третьих — оплата гостиницы в месте назначения. Плюс — левая продажа взятых в поездку для скота кормов. Пачка сена — от пятеры и выше. Вот так сотни три, теоретически, набиралось, да еще и в Азии побываешь — чем не халява?
Мы устроились на скотобазу вместе с Юлькой — тоже любительницей попутешествовать. Всего в составе четыре вагона, в каждом вагоне — пять-шесть быков. Сено грузили под завязку. Опытные проводники сразу предупредили: "Берите больше — хороший бизнес!" Еще взяли своих продуктов на первое время. В каждом вагоне — огромная бочка для воды скотине. Залили. В полдень, со станции Юлемисте, отчалили. Ну, рохи сафед!
Помимо нас было еще три пары, две эстонские, одна русская — ветераны (в смысле скотопрогона). Как только отъехали от станции, русские тут же начали пить. Эстонцы держались. Мы с Юлькой — только первые сутки. На вторые — откупорили первый из взятых с собой на аванс батлов бормотени. Стали дружить вагонами. Что ни станция — то мы к ним, то они к нам. Один эстонский вагон не выдержал — развязался. Но другая пара четко блюла сухой закон. Крепкие хозяйственники, надо полагать! Ну вот, едем мы едем, потихонечку-полегонечку. Товарняк идет медленно, на станциях, в тупиках, постаиваем. На маневрах трясет, быки шугаются, начинают развязываться. А я до этого, надо сказать, с живыми быками не только общаться не умел — близко не подходил. Была у меня такая с детства быкобоязнь, после того, как бабушка рассказала, что шибко рогатые могут быть агрессивными. На то — и кольца в ноздрях, для подстраховки. А тут развязывается бычара, перетирает веревку — что с ним будешь делать? Начинает выделываться, на своих сородичей сзади наскакивать. Те тоже отвязываются — и понеслась! Хочешь не хочешь — надо принимать меры. Не Юльку же, в самом деле, посылать. Ну, ничего, по-пьяне не то что быки — море по колено. В общем, обрел я понемногу ковбойскую практику, научился им хвосты крутить, петли набрасывать, привязывать к вбитым в балку вагона железным петлям. Мало того, стал понемногу осваивать бычачью джигитовку. В вагоне делать особо нечего, особенно по вечерам. Темно, свечи зажигать нельзя (сено!), книжку не почитаешь. Вот так, глушанешь стакан — и на быка. За рога возьмешься, по бокам наподдашь, начинает скотина скакать, а ты — прямо как Чапай на лихом коне: "Асса!" Юлька тоже наловчилась наездничать, вот мы с ней на пару и отрывались.
Притормозили как-то на очередной станции. Бухло как раз кончилось, надо бы в гамазин слетать. Смотрю — а он, родимый, прямо напротив нашего вагона, и надпись белым по красному, как на праздничном транспаранте: "Сельпо". А перед входом — ишак привязанный (видимо, уже Казахстан). Ну, я практику поездки на ишаках уже в Таджикистане освоил. Решил показать своей даме класс.
— Что, Юль, выйдем запасы пополнить?
Были мы, надо сказать, уже изрядно подпитые. Догнаться — святое дело! Выходим мы, словно индийские садху, полностью пропахшие бычьим навозом, подходим к магазину. Тут замечаю, что рядом с ишаком стоит колода для рубки дров, а в ней торчит топор. Я беру топор, обрубаю одним махом ишаку... привязь, вскакиваю на него и прямым ходом направляю животное в двери заведения. Въезжаю, как в вестерне, верхом в салун, поигрывая томагавком, и кричу продавщице:
— Эй, тетя, где тут у тебя водка?
У той лицо моментально белеет как мел: культурный шок, надо полагать. В магазине кроме нас — никого. Помощи ждать неоткуда. Тут Юлька начинает истерично хохотать. Тетя в полном ошизении ничего не понимает. Я спешиваюсь, подхожу к прилавку:
— Будьте добры, мадам, две бутылки "Столичной"!
И достаю красную. Продавщица от вида денег понемногу приходит в себя:
— Вы чо, ребята?..
— Извините, у нас поезд сейчас тронется. Водочка-то найдется?
Та молча ставит передо мной две белых, нерешительно берет червонец. Я делаю широкий жест:
— Сдачи не надо!
Мы подхватываем батлы и, стебаясь "не-могу-больше", сматываемся из магазина. Заскакиваем в вагон. Локомотив дает свисток. Состав трогается. Я вижу, как из сельпа выскакивает ишак, а за ним — ошалевшая тетка, судорожно вертя головой и шаря глазами по сторонам. Поздно, поезд ушел!
Удивительное дело, как, порой, по-пьяни все легко сходит с рук! На следующий день, естественно, пить было снова нечего. Причем, не только в нашем вагоне. На очередном полустанке я снова отправился за добычей. Правда, на этот раз Юлька осталась в вагоне, а я отправился в поисках магазина с партнером из другого вагона. Мы перебрались через пути на станцию, но там ничего не нашли. Пошли дальше в "город". Минут через пятнадцать обнаружили целительный вино-водочный источник. Взяли, как полагается, по паре пол-литровок, идем назад. Что за ерунда? Что-то никак не можем понять, где же наши вагоны. Вроде как здесь стояли, или, возможно, мы перепутали пути? Хлебнули для ясности ума по полстакана — нет поезда! Туда-сюда: нет и все тут. Отправляемся назад на станцию, ищем диспетчера. Его тоже нет, никто ничего не знает. Наконец, один рабочий-путеец нам объясняет:
— Вагоны со скотом? Так их уже отогнали!
— Куда?
— А хрен его знает? Вперед!
Что делать? Тупо идти вперед по рельсам? А главное, по каким? Тут их не один десяток, семафоры, разъезды... Видим, стоит на путях тепловоз, без состава, и вроде как начинает заводиться. Мы — к нему. Заскакиваем на подножку, поднимаемся в кабину машиниста. Там сидят два человека.
— Мужики, мы скотогоны, от своих вагонов отстали! Не подвезете?
— Да вы что, здесь посторонним не положено.
— Мужики, век свободы не видать! Скотина осталась одна, без присмотра! Вилы!
— Ну, хрен с вами. Выпить есть?
— А как же, за этим и ходили!
— Давайте, только в окна не высовывайтесь.
Мы пристроились в пилотской рубке, достали родимую. Плеснули в железную кружку, пустили по кругу.
— Вам ехать-то до куда?
— Кабы мы знали... Давай, вперед!
— Нам тут недалеко, — говорит тот, что у штурвала, — а там — как знаете.
Ну, спасибо и на этом. Где-то с полчаса мы гнали совершенно не понимая, куда. Рельсы перед нами сплетались и расплетались, и кто знает, не отвели ли наш состав по ним куда-нибудь в сторону от столбового пути. Да и где он — столбовой? Наконец, локомотив остановился.
— Ну вот, мы дальше не едем.
— Да вот же наши быки! — вдруг радостно кричит мой партнер.
В самом деле, буквально в ста метрах от нас, на одном из параллельных путей мы увидели знакомые четыре вагона!
— Ну, спасибо мужики, выручили!
Машинисты подозрительно посмотрели на нас. Наверное, подумали они, просто бомжи какие-то, на халяву едут абы куда. Ну не может быть такого, чтобы так, на шару, как в такси — прямо к месту назначения. Но мы уже с энтузиазмом пересекали железнодорожное полотно в направлении родных теплушек, откуда раздавалось веселящее сердце мычание наших рогатых питомцев. Едва мы заскочили вовнутрь, как состав тронулся. Успели, буквально, в последнюю минуту!
— А ты где был? — спросила меня с пьяного просонья Юлька, все это время, видимо, рубившаяся на сене в углу вагона.
— Как "где"? Вот, принес!
И я торжествующе продемонстрировал ей очередную "Столичную".
— Ну, раз так — наливай!...
Тюратам. Через несколько дней степного перегона на горизонте замаячили огни большого города, причем в его контурах явно угадывались многоэтажные дома, а не приземистые сакли, составлявшие основную часть жилого фонда тогдашнего Казахстана. Это что еще такое? Вроде, как на карте ничего подобного в этих местах не обозначено. Уж не "белочка" ли посетила с многодневного перепоя? А город-призрак, тем временем, все приближался и приближался. Состав постепенно замедлял ход, и вот он уже едва ползет со скоростью велосипеда. Впереди,по ходу движения, в смеркающемся воздухе стало вырисовываться приземистое здание вокзала, стоявшее как бы прямо посреди голой степи, тогда как мерцавший окнами многоэтажек блочный массив постепенно отходил в сторону, словно убегая от любопытных глаз непосвященных в тайны степного миража. А вот и платформа. Вдоль всей ее протяженности стояла плотная цепочка автоматчиков в военной форме, а на фасаде вокзальной коробки красовалась загадочная надпись: "Тюратам". Это что еще за чертовщина? Зона, что ли? Наш поезд плавно, не останавливаясь прошел вдоль всей платформы. Я пытался разглядеть поподробнее немногочисленную публику за линией оцепления. На зеков, вроде, не похожи, на казахов — тоже. Сплошь лица славянской национальности. Высунувшись из теплушки, глянул в хвост состава и увидел голову коллеги из соседнего вагона.
— Послушай, это что за "тюра" такая (игра слов: "тюра" по-эстонски значит "залупа", — примечание автора)? Зона?
— А ты не знаешь? Э-э, это же Байконур!
— Байконур? А что ж написано Тюратам?
— Тюратам — название станции, а город называется Байконур. Запретная зона, секретный объект. На карте не обозначен.
Кызыл-Орда. На следующий день мы прибыли в Кызыл-Орду. "Кызыл" по-казахски значит "красная", но в данном случае речь шла не о какой-то там Красной Орде чингисидов, по аналогии с Белой или Золотой, а о Красной Столице — первой столице красного Казахстана на заре советской власти в этих местах, в начале 20-х годов 20 века.
Я соскочил на землю, размять конечности. Прямо напротив наших теплушек стояло несколько желтых цистерн, в которых обычно перевозят мазут и всякие жидкости. Из соседнего вагона выскочил горячий эстонский парень, тоже с просонья.
— Это что за ерунда? — механически спросил он меня, пальцем указывая на цистерны. — Их как-то можно обойти, посмотреть, что там на станции? Может быть, пиво есть? А то мне эта "Московская" уже вот так! — Он поднес ладонь к горлу.
— Хрен его знает?
— Пойду, посмотрю!
Он схватился обеими руками за железную лесенку, припаянную к цистерне, и рванулся вверх. Забравшись на емкость, он огляделся вокруг:
— Ни хрена тут нет, одни вагоны!
— Эй, погляди, что там внутри! — крикнул ему русский ветеран, тоже вываливший из вагона на свежий воздух (если можно так назвать пыльную атмосферу сорокоградусной жары резко-континентальной полупустыни).
Эстонский парень рванул крышку люка на себя. Тот поддался и со скрипом открылся. Парень сунул в отверстие сначала голову, затем руку:
— Kuradi raisk, siin on vein! — воскликнул он с интонацией крайнего удивления. — Ребята, здесь — вино!
— Ведра, несите ведра! — мгновенно отреагировал на благую весть ветеран.
В каждом вагоне мы держали по четыре стандартных ведра — носить воду быкам, если не было рядом с вагоном подходящего шланга, достававшего до бочек. Вмиг была составлена живая цепь-конвейер, по которой ведра передавались, из рук в руки, снизу вверх пустыми и обратно — уже наполненные целительной восемнадцатиградусной влагой настоящего белого вина. Правда, чье это было производство — установить не удалось, но не в этом счастье! Вероятно, цистерны шли на Байконур, тамошнему персоналу тайного космического производства. За вредность, так сказать. Говорят, белое вино снимает радиацию. В считаные минуты все 16 ведер были до краев наполнены искрящимся соком Диониса и мистерии начались, продолжаясь, как и положено в таких случаях, всю ночь...
Туркестан. Покинув Красную Орду, с ее верблюдами и вросшими в бурый песок саманными хижинами туземцев — потомков первых комиссаров советской власти на древней казахской земле, мы достигли на следующее утро другое знаковое место в республике — город Туркестан (древний Ясы), основанный еще в 490 году до нашей эры. Здесь некогда жил и творил известный в Средней Азии шейх из ордена кадирийя Ходжа Ахмет ибн Ибрагим аль Ясави (1041-1166), который считается основоположником не только тюркского суфизма (по линии Абу-Бакра - Салмана Фарси - Абу Йакуба Йусуфа аль Хамадани аль Бузакджирди), но и тюркской поэзии. Его произведение "Диван-и-хикмет" ("Книга мудрости" или "Хикметы") до сих пор почитается мюридами основанного шейхом тариката ясавийя, декларирующими стихи мастера во время бурных зикров, часто заканчивающихся для наиболее рьяных адептов впадением в состояние экстатического катарсиса на пороге комы.
Если влюблен, встань на путь любви,
Мир сей отвергни — пример Адам.
Разумный, не пытайся страдать ради богатства.
В Судный день возмездия ждут, друзья.
Тайн вина испил влюбленный, не зная себя.
Сладостей мира сего и в глаза не возьмет,
Сто тысяч советов не войдут в его разум,
Как цветник расцвел, и себя не знает, друзья. ("Хикметы")
На рубеже 15-16 веков, по личному распоряжению эмира Тимура, в Туркестане, на месте захоронения Ахмета Ясави, был сооружен величественный мавзолей Хазрат-султан. В советское время строение пришло в упадок, но тайные суфии продолжали посещать святыню, совершая на ее территории секретные орденские ритуалы в соответствии с установившейся традицией.
Мне обо всем этом рассказывал Хальянд, и, прибыв сюда, я испытывал непреодолимое желание посмотреть на все своими глазами. На мое предложение осмотреть местные достопримечательности Юлька ответила категорическим отказом: а вдруг поезд уйдет без нас? В самом деле, повторять эксперимент с погоней на тепловозе до пункта "игрек" мне тоже не улыбалось. Может быть, узнать поточнее расписание? Я отправился в диспетчерскую. Там, на удивление, оказалась сотрудница, которая, в самом деле, смогла дать на этот счет более-менее определеную информацию:
— Вагоны с быками из Эстонии? Да, есть такие. Мы вас загоним на запасной путь и будете там стоять минимум до завтрашнего утра.
— Так долго?
— Ну, ничего, отдохнете...
Я выяснил, где находятся эти самые пути, а заодно — как добраться до мавзолея шейха Ясави, которого тут знаеи каждая собака. Для этого нужно было пересечь практически весь город: от привокзальной площади пройти по центральной улице, до другой площади-развязки, потом свернуть направо и пилить до огромного пустыря, посреди которого и располагался знаменитый мазар в окружении других культовых построек. Хазрат-султан — это огромное сооружение, под стать знаменитым самаркандским комплексам, с примыкающей крепостной стеной. В непосредственной близости от мавзолея находятся находятся Джума-мечеть — усыпальница внучки Улугбека Рабии-Султан-бегим, а также средневековая баня с характерными куполами и священный колодец, к вороту которого паломники привязывают цветастые ленточки. Здесь же находится лабиринт подземелий Хильвет, где шейх, согласно легенде, провел последние 12 лет своей земной жизни, полностью удалившись от света (в прямом и переносном смыслах слова).
Я спустился в эти подземелья, чтобы немного очухаться от жары и погрузиться в атмосферу мистического трипа. Тем более, поле тут, надо полагать, качалось дервишами, как минимум, на протяжении последних восьми столетий. Было очень душно, к тому же дал себя знать запах бычьего навоза, пропитавший мою одежду за полторы недели вагонной жизни. Я вспомнил, что индийские садху специально мажут тело этим навозом, присыпая сверху пеплом. Считается, что это очень полезно, очищает кожу и омолаживает душу. Народная медицина — истинная аюрведа! Эта мысль немного расслабила и вскоре я, сам того не замечая, закимарил в подземном гроте ясавийя безмятежным галлюцинозом параноидального раскрытия.
Сойдя под землю, я наполнился зарей.
И песнопениям суфийским близок стал... ("Хикметы")
Я вернулся назад часа через четыре. Наши вагоны к тому времени уже отогнали на запасные пути. Народ рубился по теплушкам. Юлька спала. Делать было нечего. Выбрался наружу, пройтись вдоль состава туда-сюда. Навстречу идет казах-путеец, постукивает молоточком по колесам. И тут я вижу, как он смачно сплевывает какую-то зеленую жижу. Насвай! Все это живо напомнило мне прошлогоднюю поездку в Таджикистан, со всеми кайфами, и вызвало эйфорическое предчувствие новых приключений в духе мистического истерна.
— Брат, есть закурить? — панибратски спросил я путейца.
— Извини, я не курю...
— Ну, я имею в виду, покурить насвай.
— Ах нас? На, пожалуйста.
Путеец достал из кармана штанов сложенный целлофановый пакетик, сыпанул мне оттуда на ладонь горочку. Казахский нас был совсем не похож на таджикский. Если в Душанбе это зелье имело вид мелко скатанных темно-зеленых шариков, то здесь это было больше похоже на какую-то серую солому, едва ли не анашу. Я для верности понюхал препарат:
— Как-то странно выглядит, никогда такой не видел.
— Да, сухой немножко. Жарко!
Путеец бросил себе в рот новую щепотку и отправился дальше, все так же постукивая молоточком. Я вернулся к вагону, сел в дверях. Хорошо! Насыпал себе под язык казахского сенца. Эта разновидность насвая совершенно не щипала. Суховат! Поскольку главное удовольствие в "сухом коньяке" для меня заключается именно в пощипывании, я не стал долго сосать эту солому и сплюнул буквально через минуту. А еще через минуту почему-то начала кружиться голова, и вдогонку пошел приход утробной тошноты. Я решил прилечь на сенцо в глубине вагона. Но тошнота, даже в лежачем состоянии, никуда не исчезла, а лишь усилилась. Чувствую, сейчас вообще будет полоскать. Главное — не в вагоне! Высунулся наружу, дал, словно кашалот, мощную струю. А мне все не легчает. Вот так, понеслось-поехало... Чем дальше — тем хуже. И тут мозг прошила кристально-ясная интуиция: "Цинк!" Я вдруг понял, что все это — признаки отравления, которое я схватил, бухая вайн из оцинкованного ведра. Ведь ядовитые свойства цинка известны, и, вероятно, набранное накануне байконурское вино насквозь пропиталось этим элементом, превратившись из дионисийского сока жизни в чудовищный ракшасный яд калакуту! Паника парализовала волю:
— Юль, мы все отравлены! Мы выпили яд!
Юлька, до этого молча наблюдавшая мои метания, полагая что меня просто полощет из-за перебуха, встрепетнулась.
— Какой яд, что с тобой?
— Я тебе говорю: мы все отравлены! Мы набрали вайн в оцинкованные ведра, а это — смертельно опасно. Вот меня уже прихватило. Ты сама как?
— Да вроде нормально.
— Ну это — пока. Меня тоже только что сейчас прихватило, зато как круто! Сходи в соседние вагоны, посмотри, как они там?
Юлька, видимо, тоже забеспокоилась, пошла глядеть. Чере минуту возвращается назад.
— Ну что?
— По-моему, спят.
— Как, все спят?
— Ну, в соседнем вагоне — все. В другом тоже вроде как лежат...
— Это они не спят, возможно — уже откинулись! Пойди, разбуди их, а если не встают — надо вызывать скорую!
Тут мою подругу, видимо, в самом деле пробило: а вдруг — в самом деле отравились? Вон, мне-то реально плохо! Она бросилась будить спавших. Я на четырех конечностях отправился за ней, кричу вдогонку:
— Это бухло нужно срочно выливать, а то еще и улика будет!
Превозмогая тошноту, я выбрался из нашего вагона и бросился в соседний. Юльке тем временем уже удалось кое-как растолкать народ:
— Вино отравлено цинком, нужно срочно выливать! Володя уже откидывается!
Потихоньку началась общая паника. Цинк! Ебтыть! Что делать-то? Сливать, на хуй!!! Это была, наверное, забавная сцена, если смотреть со стороны: в полухлам упитые скотогоны выливают из вагонов ведрами вино, прямо под колеса поезда! Шмон пошел тоже серьезный. Главное — замести следы. А то, похоже, ветераны траванулись серьезно — не встают, и все тут. Мы с Юлькой бросились к их ведрам — пока не поздно. Слили. Интенсивно работая на ликвидации следов цинковой катастрофы, я даже как-то не заметил, что меня начало понемногу отпускать, а когда вернулся в вагон, то, к великой для себя радости, обнаружил, что рвотные симптомы практически прекратились, да и голова уже не так кружится. Слава богу, вовремя спохватился. Я снова завалился на лежанку, внутренне умиротворяясь. А когда совсем расслабился и муть окончательно прошла, то в просветлевший мозг, словно всеразрешающая молния, ворвалась новая интуиция: "Это не цинк, это — насвай!" И я понял, что тошнило-то меня вовсе не от оцинкованных ведер, а от казахской соломы, которую я положил под язык, будучи в нетрезвом состоянии. Так вот где собака зарыта! Это открытие было просто обескураживающим. Как же так, а что же с вином? Поздно, дорогой, поезд ушел!
Я, разумеется, никому не стал говорить о своем открытии. А то, не дай бог — даже сложно себе представить, что начнется. Заставят каждый день убухивать всю команду за свой счет, до самого Ташкента! Даже Юльке не сказал, а то, чего доброго, проговорится по-пьянке. Впрочем, с мистической точки зрения я вполне мог представить себе ситуацию, что этот сам шейх Ахмет заставил нас вылить вино, не позволив пьянствовать в святом городе...
Ночью быки в вагоне почему-то вели себя очень неспокойно: прыгали, лягались, неоднократно перетирали привязь. Мне постоянно приходилось совершенствовать свои ковбойские навыки, усмиряя распоясавшихся животных, так что заснуть удалось только к утру. Но сон этот был тоже неспокойным. Мне все снилась бесновавшаяся скотина, рискованным образом пытавшаяся нас с Юлькой забодать и затоптать. А проснувшись, совершенно неожиданно вспомнил рассказанный некогда Хальяндом сюжет из жития Ахмета Ясави. Вернее, на тему того, что приключилось после того, как эмир Тимур, в ознаменование своей окончательной победы над Золотой Ордой и сожжения ее столицы — Сарая-Береке, решил возвести над могилой глубоко почитаемого им шейха величественный мавзолей. Строение было почти готово, но вдруг среди ночи явился огромный синий бык и разметал рогами все созданное. Рабочие снова начали кладку стен, и опять, незадолго до финального аккорда, тот же бык все заново сровнял с землей. Эта ситуация повторялась несколько раз, пока Тимуру не приснился сон, в котором некий старец сообщил, что сначала надо бы построить мавзолей для учителя шейха — Баба Арслана (он же — известный приближенный самого Пророка Салман Фарси, который якобы в трехсотлетнем возрасте переселился из Аравии в Туркестан и взял мальчика Ахмета себе в ученики). Эмир все понял и после этого ночные рейды синего бычары прекратились. Как утверждает легенда, Баб Арслан похоронен в изголовье Ахмета Ясави. В самом ли деле это исторический Салман Фарси — утверждать не берусь. Тем не менее, с именем знаменитого перса мне приходилось не раз встречаться при знакомстве с легендами и инициатическими историями суфийских братств Средней Азии. Видимо какая-то барака этого пира, в самом деле, дошла до этих мест в самом центре евразийского массива.
На следующий день мы прибыли в город Арысь, который связан с именем еще одной знаменитости в мире исламских авторитетов — энциклопедиста Абу Насра Мухаммеда ибн Мухаммеда ибн Тархана ибн Узлага аль-Фараби ат-Турки (873—950), родившегося в этой местности. Аль-Фараби был в свое время крупнейшим на Востоке знатоком творчества Платона и Аристотеля и снискал по этому поводу титул "второго (т. е. после Аристотеля) учителя". Он оказал заметное влияние на таких светил ориентальной мысли, как Ибн Сина, Ибн Баджа, Ибн Туфейль, Ибн Рушд, а также на философию и науку средневековой Западной Европы.
Арысь встретила нас тучами мух, совершенно неожиданно появившихся в нашем вагоне, словно по мановению волшебной палочки какого-то злобного колдуна. Вот этого еще не хватало! С другой стороны, вместе с мухами появились покупатели сена. Наши более опытные коллеги объяснили, что нам всем нужно держать одну цену, согласно непреложным законам торговой монопилии: 10 рэ за тюк. Местные дехкане немного поломались, но потом согласились. Мы с Юлькой сдали им практически все запасы сотни за три, оставив лишь самый минимум, на пару кормежек, — ведь Ташкент был уже совсем рядом, в пределах одного-двух перегонов. Так что, если следовать мистической "логике", шейх Ахмет Ясави лишил нас вина, а муаллим Аль-Фараби осыпал деньгами.
Ташкент. В столицу советского Узбекистана мы прибыли к вечеру следующего дня. Принимающая сторона разместила нашу группу прямо на территории скотобазы, в небольшом домике, на живописком склоне зеленого холма, откуда открывался захватывающий вид на огромный город и колоссальную голубую стену Чаткальского хребта, прикрытую белым покровом вечных снегов "небесной страны" Тянь-Шань. Нам нужно было пересидеть здесь дней пять в ожидании московского поезда. Сдав быков, наша команда погрузилась в тотальный гедонизм, благо, сенные деньги позволяли гулять на полную. Местный аборигенаж, правда, несколько напрягался на полураздетые телеса наших дам, загоравших прямо рядом с домиком, в перерывах между возлияниями и походами в город за бухлом и прочими товарами первостепенной необходимости.
Центр Ташкента мне, местами, чем-то напоминал Москву: большие дома, толпа народу, много машин. Молодежь зарилась на мои джинсы, принимая, видимо, за иностранца. Несколько раз даже пытались заговаривать по-английски.
Решил я как-то сходить в так называемый Старый город— нечто вроде традиционалистского узбекского гетто в индустриально-интернациональном мегаполисе советского формата. Заодно хотелось показать Юльке аутентичный Восток, который произвел на меня своей забойностью неизгладимое впечатление во время первого посещения Средней Азии. В Старом городе, с его узкими кривыми улочками между саманными дувалами и нагромождением глинобитных хозяйственно-жилых комплексов в духе многокомпонентной древневосточной агломерации, русские практически не жили. "А вам зачем туда?" — с удивлением спросила меня толстая тетка, торговавшая пивом у трамвайной остановки, с которой мы собирались отправиться в сторону Себзара. Юлька непременно хотела догнаться, и мы, к распитому перед выходом "в свет" батлу, добавили еще по большой кружке холодного пенного напитка — так сказать, отлакировались.
Говорят, Ташкент много потерял после знаменитого землятрясения в 1966 году, когда существенная часть Старого города была разрушена. Тем не менее, народ здесь к таким оказиям привыкший, отстраивается быстро. Тем более, традиционные технологии позволяют возвести целый жилой комплекс на три-четыре семьи, буквально, за несколько месяцев: глина мешай, камень кидай, кирпич туда-сюда клади!... Побродив между глухими стенами домов и купольными мавзолеями суфийских шейхов, мы, наконец, наткнулись на чайхану, где попить зеленого чайку, да еще в такую жару, сам Аллах велел. Взошли по ступенькам на крытую террасу, зашли в помещение. Тут, в отличие от таджикских заведений аналогичного профиля, не было ни суф, ни курпачей. Бабаи сидели на стульях за банальными столами. Другая существенная разница узбекского образа жизни с таджикским, бросившаяся мне в глаза, состояла в том, что таджикские аксакалы, как правило, одеты в пестрые халаты с разноцветными кушаками, а в качестве головного убора накручивают чалму с длинным свободным концом, тогда как узбекские предпочитают простые белые рубахи и черные тюбетейки.
Когда мы вошли, все сразу замолчали и тупо уставились на нас. Я посадил Юльку за свободный стол, подошел к окну раздачи и тоже молча заказал два чая, показав пальцем на стакан и затем сделав знак "victory". В чайхане не было ни одной женщины, бабаи продолжали пялиться на нас. Уже будучи знаком с особенностями азиатской психологии, я попытался объяснить Юльке на конспиративном эстонском языке, чтобы она не говорил по-русски, иначе наше посещение смогут оценить как наглую бестактность колонизаторов в отношении священных устоев национального образа жизни. Пусть лучше принимают за иностранных туристов. В этот момент в заведение вошел какой-то очень странный человек бомжового типа. Он сразу что-то громко всем кинул и полностью перетянул внимание аудитории на себя. Бабаи одобрительно зашевелились, пригласили человека к одному из столов, чайханщик тут же вынес свежую лепешку и полный стакан чаю, наполовину заполненный сахарными кубиками. Вошедший же не переставая что-то гнал по-узбекски, смеша народ. К его столу подсело еще несколько человек, другие с интересом развернулись туда лицом. Вероятно, это был бродячий дервиш, канавший для советских властей под сумасшедшего. Такие люди часто пасутся в Азии в чайханах и на базарах, устраивая нечто вроде театра одного актера, с мистическим и социальным подтекстом. Юльку, тем временем, все больше и больше развозило в душном пространстве чайханы. Она начала совсем зарубаться, норовя подремать за столом. Тут дервиш что-то очередное выдал, видимо — про нас, потому что вдруг все бабаи, как один, обернулись в нашу сторону, а тот вдогонку еще и коварно застебался. Юлька подняла голову и, глядя на дервиша, застебалась в ответ, а затем, резко прервав веселье и состроив загадочную мину, вытянула в сторону мастера указательный палец, подвигала им влево-вправо и громко произнесла:
— Эра ряги! (эст. "не говори")
Все прямо опешили, дервиш перестал смеяться.
— Kuradi raisk, — опять выпалила Юлька, — sitta ruttu, karu tuleb!
И вновь застебалась. Я понял, что пора делать отсюда ноги, иначе, в лучшем случае, просто попадем в ташкентский вытрезвитель, — можно только себе представить, какая дичь!
— Sorry gentlemen, we are foreigners!
Я надеялся, что магия английской речи затормозит неадекватные реакции аксакалов, возможные в данной ситуации.
— Fuck you, babe, let's get out of here!
Схватив Юльку за руку, я потащил ее к выходу, лихорадочно пытаясь втолковать ей, что нужно срочно скипать, если она не желает очутиться в местном зиндане. Народ безмолвствовал. Когда мы спускались с террасы, сзади послышался ехидный смешок дервиша, сопровождаемый общим хохотом бабаев. Ну, иншалла, кажется — пронесло... Я зарядил первую попавшуюся частную тачку, и через полчаса мы были у себя на базе.
В Старом городе я прихватил на одном из базаров пакетик с насваем. На одной из наших посиделок русская дама из ветеранов-скотогонов поинтересовалась, что это такое я положил себе под язык? В ее тоне угадывалось подозрение, что я, возможно, использую какие-то неведомые азиатские кайфы, тихарясь от других. Я, конечно, объяснил ей, в чем дело, и она тут же стала просить попробовать. Как я ни пытался объяснить возможные издержки насвая, особенно — под газом, ничего не помогало. Ну, что ж, вольному — воля. Я сыпанул ветеранше щепотку, совсем маленькую. "А себе ты больше насыпаешь!" Укор понял.Сыпанул еще, с горкой. Как того и следовало ожидать, через пару минут повторился эффект "оцинкованного ведра", только на порядок сильнее. Даму так чудовищно рвало всю ночь, она так голосила, что хотели даже вызывать «скорую». Благо, телефона не было, а идти в кромешной тьме неизвестно куда никто не решился. Лишь к утру ее немного отпустило. Странно, что после этого случая тетя стала воспринимать меня едва ли не как личного врага, пытавшегося ее чуть ли не отравить. Напоминания о предупреждении не действовали. Женская логика!
[371x417]
Мы устроились на скотобазу вместе с Юлькой — тоже любительницей попутешествовать. Всего в составе четыре вагона, в каждом вагоне — пять-шесть быков. Сено грузили под завязку. Опытные проводники сразу предупредили: "Берите больше — хороший бизнес!" Еще взяли своих продуктов на первое время. В каждом вагоне — огромная бочка для воды скотине. Залили. В полдень, со станции Юлемисте, отчалили. Ну, рохи сафед!
Помимо нас было еще три пары, две эстонские, одна русская — ветераны (в смысле скотопрогона). Как только отъехали от станции, русские тут же начали пить. Эстонцы держались. Мы с Юлькой — только первые сутки. На вторые — откупорили первый из взятых с собой на аванс батлов бормотени. Стали дружить вагонами. Что ни станция — то мы к ним, то они к нам. Один эстонский вагон не выдержал — развязался. Но другая пара четко блюла сухой закон. Крепкие хозяйственники, надо полагать! Ну вот, едем мы едем, потихонечку-полегонечку. Товарняк идет медленно, на станциях, в тупиках, постаиваем. На маневрах трясет, быки шугаются, начинают развязываться. А я до этого, надо сказать, с живыми быками не только общаться не умел — близко не подходил. Была у меня такая с детства быкобоязнь, после того, как бабушка рассказала, что шибко рогатые могут быть агрессивными. На то — и кольца в ноздрях, для подстраховки. А тут развязывается бычара, перетирает веревку — что с ним будешь делать? Начинает выделываться, на своих сородичей сзади наскакивать. Те тоже отвязываются — и понеслась! Хочешь не хочешь — надо принимать меры. Не Юльку же, в самом деле, посылать. Ну, ничего, по-пьяне не то что быки — море по колено. В общем, обрел я понемногу ковбойскую практику, научился им хвосты крутить, петли набрасывать, привязывать к вбитым в балку вагона железным петлям. Мало того, стал понемногу осваивать бычачью джигитовку. В вагоне делать особо нечего, особенно по вечерам. Темно, свечи зажигать нельзя (сено!), книжку не почитаешь. Вот так, глушанешь стакан — и на быка. За рога возьмешься, по бокам наподдашь, начинает скотина скакать, а ты — прямо как Чапай на лихом коне: "Асса!" Юлька тоже наловчилась наездничать, вот мы с ней на пару и отрывались.
Притормозили как-то на очередной станции. Бухло как раз кончилось, надо бы в гамазин слетать. Смотрю — а он, родимый, прямо напротив нашего вагона, и надпись белым по красному, как на праздничном транспаранте: "Сельпо". А перед входом — ишак привязанный (видимо, уже Казахстан). Ну, я практику поездки на ишаках уже в Таджикистане освоил. Решил показать своей даме класс.
— Что, Юль, выйдем запасы пополнить?
Были мы, надо сказать, уже изрядно подпитые. Догнаться — святое дело! Выходим мы, словно индийские садху, полностью пропахшие бычьим навозом, подходим к магазину. Тут замечаю, что рядом с ишаком стоит колода для рубки дров, а в ней торчит топор. Я беру топор, обрубаю одним махом ишаку... привязь, вскакиваю на него и прямым ходом направляю животное в двери заведения. Въезжаю, как в вестерне, верхом в салун, поигрывая томагавком, и кричу продавщице:
— Эй, тетя, где тут у тебя водка?
У той лицо моментально белеет как мел: культурный шок, надо полагать. В магазине кроме нас — никого. Помощи ждать неоткуда. Тут Юлька начинает истерично хохотать. Тетя в полном ошизении ничего не понимает. Я спешиваюсь, подхожу к прилавку:
— Будьте добры, мадам, две бутылки "Столичной"!
И достаю красную. Продавщица от вида денег понемногу приходит в себя:
— Вы чо, ребята?..
— Извините, у нас поезд сейчас тронется. Водочка-то найдется?
Та молча ставит передо мной две белых, нерешительно берет червонец. Я делаю широкий жест:
— Сдачи не надо!
Мы подхватываем батлы и, стебаясь "не-могу-больше", сматываемся из магазина. Заскакиваем в вагон. Локомотив дает свисток. Состав трогается. Я вижу, как из сельпа выскакивает ишак, а за ним — ошалевшая тетка, судорожно вертя головой и шаря глазами по сторонам. Поздно, поезд ушел!
Удивительное дело, как, порой, по-пьяни все легко сходит с рук! На следующий день, естественно, пить было снова нечего. Причем, не только в нашем вагоне. На очередном полустанке я снова отправился за добычей. Правда, на этот раз Юлька осталась в вагоне, а я отправился в поисках магазина с партнером из другого вагона. Мы перебрались через пути на станцию, но там ничего не нашли. Пошли дальше в "город". Минут через пятнадцать обнаружили целительный вино-водочный источник. Взяли, как полагается, по паре пол-литровок, идем назад. Что за ерунда? Что-то никак не можем понять, где же наши вагоны. Вроде как здесь стояли, или, возможно, мы перепутали пути? Хлебнули для ясности ума по полстакана — нет поезда! Туда-сюда: нет и все тут. Отправляемся назад на станцию, ищем диспетчера. Его тоже нет, никто ничего не знает. Наконец, один рабочий-путеец нам объясняет:
— Вагоны со скотом? Так их уже отогнали!
— Куда?
— А хрен его знает? Вперед!
Что делать? Тупо идти вперед по рельсам? А главное, по каким? Тут их не один десяток, семафоры, разъезды... Видим, стоит на путях тепловоз, без состава, и вроде как начинает заводиться. Мы — к нему. Заскакиваем на подножку, поднимаемся в кабину машиниста. Там сидят два человека.
— Мужики, мы скотогоны, от своих вагонов отстали! Не подвезете?
— Да вы что, здесь посторонним не положено.
— Мужики, век свободы не видать! Скотина осталась одна, без присмотра! Вилы!
— Ну, хрен с вами. Выпить есть?
— А как же, за этим и ходили!
— Давайте, только в окна не высовывайтесь.
Мы пристроились в пилотской рубке, достали родимую. Плеснули в железную кружку, пустили по кругу.
— Вам ехать-то до куда?
— Кабы мы знали... Давай, вперед!
— Нам тут недалеко, — говорит тот, что у штурвала, — а там — как знаете.
Ну, спасибо и на этом. Где-то с полчаса мы гнали совершенно не понимая, куда. Рельсы перед нами сплетались и расплетались, и кто знает, не отвели ли наш состав по ним куда-нибудь в сторону от столбового пути. Да и где он — столбовой? Наконец, локомотив остановился.
— Ну вот, мы дальше не едем.
— Да вот же наши быки! — вдруг радостно кричит мой партнер.
В самом деле, буквально в ста метрах от нас, на одном из параллельных путей мы увидели знакомые четыре вагона!
— Ну, спасибо мужики, выручили!
Машинисты подозрительно посмотрели на нас. Наверное, подумали они, просто бомжи какие-то, на халяву едут абы куда. Ну не может быть такого, чтобы так, на шару, как в такси — прямо к месту назначения. Но мы уже с энтузиазмом пересекали железнодорожное полотно в направлении родных теплушек, откуда раздавалось веселящее сердце мычание наших рогатых питомцев. Едва мы заскочили вовнутрь, как состав тронулся. Успели, буквально, в последнюю минуту!
— А ты где был? — спросила меня с пьяного просонья Юлька, все это время, видимо, рубившаяся на сене в углу вагона.
— Как "где"? Вот, принес!
И я торжествующе продемонстрировал ей очередную "Столичную".
— Ну, раз так — наливай!...
Тюратам. Через несколько дней степного перегона на горизонте замаячили огни большого города, причем в его контурах явно угадывались многоэтажные дома, а не приземистые сакли, составлявшие основную часть жилого фонда тогдашнего Казахстана. Это что еще такое? Вроде, как на карте ничего подобного в этих местах не обозначено. Уж не "белочка" ли посетила с многодневного перепоя? А город-призрак, тем временем, все приближался и приближался. Состав постепенно замедлял ход, и вот он уже едва ползет со скоростью велосипеда. Впереди,по ходу движения, в смеркающемся воздухе стало вырисовываться приземистое здание вокзала, стоявшее как бы прямо посреди голой степи, тогда как мерцавший окнами многоэтажек блочный массив постепенно отходил в сторону, словно убегая от любопытных глаз непосвященных в тайны степного миража. А вот и платформа. Вдоль всей ее протяженности стояла плотная цепочка автоматчиков в военной форме, а на фасаде вокзальной коробки красовалась загадочная надпись: "Тюратам". Это что еще за чертовщина? Зона, что ли? Наш поезд плавно, не останавливаясь прошел вдоль всей платформы. Я пытался разглядеть поподробнее немногочисленную публику за линией оцепления. На зеков, вроде, не похожи, на казахов — тоже. Сплошь лица славянской национальности. Высунувшись из теплушки, глянул в хвост состава и увидел голову коллеги из соседнего вагона.
— Послушай, это что за "тюра" такая (игра слов: "тюра" по-эстонски значит "залупа", — примечание автора)? Зона?
— А ты не знаешь? Э-э, это же Байконур!
— Байконур? А что ж написано Тюратам?
— Тюратам — название станции, а город называется Байконур. Запретная зона, секретный объект. На карте не обозначен.
Кызыл-Орда. На следующий день мы прибыли в Кызыл-Орду. "Кызыл" по-казахски значит "красная", но в данном случае речь шла не о какой-то там Красной Орде чингисидов, по аналогии с Белой или Золотой, а о Красной Столице — первой столице красного Казахстана на заре советской власти в этих местах, в начале 20-х годов 20 века.
Я соскочил на землю, размять конечности. Прямо напротив наших теплушек стояло несколько желтых цистерн, в которых обычно перевозят мазут и всякие жидкости. Из соседнего вагона выскочил горячий эстонский парень, тоже с просонья.
— Это что за ерунда? — механически спросил он меня, пальцем указывая на цистерны. — Их как-то можно обойти, посмотреть, что там на станции? Может быть, пиво есть? А то мне эта "Московская" уже вот так! — Он поднес ладонь к горлу.
— Хрен его знает?
— Пойду, посмотрю!
Он схватился обеими руками за железную лесенку, припаянную к цистерне, и рванулся вверх. Забравшись на емкость, он огляделся вокруг:
— Ни хрена тут нет, одни вагоны!
— Эй, погляди, что там внутри! — крикнул ему русский ветеран, тоже вываливший из вагона на свежий воздух (если можно так назвать пыльную атмосферу сорокоградусной жары резко-континентальной полупустыни).
Эстонский парень рванул крышку люка на себя. Тот поддался и со скрипом открылся. Парень сунул в отверстие сначала голову, затем руку:
— Kuradi raisk, siin on vein! — воскликнул он с интонацией крайнего удивления. — Ребята, здесь — вино!
— Ведра, несите ведра! — мгновенно отреагировал на благую весть ветеран.
В каждом вагоне мы держали по четыре стандартных ведра — носить воду быкам, если не было рядом с вагоном подходящего шланга, достававшего до бочек. Вмиг была составлена живая цепь-конвейер, по которой ведра передавались, из рук в руки, снизу вверх пустыми и обратно — уже наполненные целительной восемнадцатиградусной влагой настоящего белого вина. Правда, чье это было производство — установить не удалось, но не в этом счастье! Вероятно, цистерны шли на Байконур, тамошнему персоналу тайного космического производства. За вредность, так сказать. Говорят, белое вино снимает радиацию. В считаные минуты все 16 ведер были до краев наполнены искрящимся соком Диониса и мистерии начались, продолжаясь, как и положено в таких случаях, всю ночь...
Туркестан. Покинув Красную Орду, с ее верблюдами и вросшими в бурый песок саманными хижинами туземцев — потомков первых комиссаров советской власти на древней казахской земле, мы достигли на следующее утро другое знаковое место в республике — город Туркестан (древний Ясы), основанный еще в 490 году до нашей эры. Здесь некогда жил и творил известный в Средней Азии шейх из ордена кадирийя Ходжа Ахмет ибн Ибрагим аль Ясави (1041-1166), который считается основоположником не только тюркского суфизма (по линии Абу-Бакра - Салмана Фарси - Абу Йакуба Йусуфа аль Хамадани аль Бузакджирди), но и тюркской поэзии. Его произведение "Диван-и-хикмет" ("Книга мудрости" или "Хикметы") до сих пор почитается мюридами основанного шейхом тариката ясавийя, декларирующими стихи мастера во время бурных зикров, часто заканчивающихся для наиболее рьяных адептов впадением в состояние экстатического катарсиса на пороге комы.
Если влюблен, встань на путь любви,
Мир сей отвергни — пример Адам.
Разумный, не пытайся страдать ради богатства.
В Судный день возмездия ждут, друзья.
Тайн вина испил влюбленный, не зная себя.
Сладостей мира сего и в глаза не возьмет,
Сто тысяч советов не войдут в его разум,
Как цветник расцвел, и себя не знает, друзья. ("Хикметы")
На рубеже 15-16 веков, по личному распоряжению эмира Тимура, в Туркестане, на месте захоронения Ахмета Ясави, был сооружен величественный мавзолей Хазрат-султан. В советское время строение пришло в упадок, но тайные суфии продолжали посещать святыню, совершая на ее территории секретные орденские ритуалы в соответствии с установившейся традицией.
Мне обо всем этом рассказывал Хальянд, и, прибыв сюда, я испытывал непреодолимое желание посмотреть на все своими глазами. На мое предложение осмотреть местные достопримечательности Юлька ответила категорическим отказом: а вдруг поезд уйдет без нас? В самом деле, повторять эксперимент с погоней на тепловозе до пункта "игрек" мне тоже не улыбалось. Может быть, узнать поточнее расписание? Я отправился в диспетчерскую. Там, на удивление, оказалась сотрудница, которая, в самом деле, смогла дать на этот счет более-менее определеную информацию:
— Вагоны с быками из Эстонии? Да, есть такие. Мы вас загоним на запасной путь и будете там стоять минимум до завтрашнего утра.
— Так долго?
— Ну, ничего, отдохнете...
Я выяснил, где находятся эти самые пути, а заодно — как добраться до мавзолея шейха Ясави, которого тут знаеи каждая собака. Для этого нужно было пересечь практически весь город: от привокзальной площади пройти по центральной улице, до другой площади-развязки, потом свернуть направо и пилить до огромного пустыря, посреди которого и располагался знаменитый мазар в окружении других культовых построек. Хазрат-султан — это огромное сооружение, под стать знаменитым самаркандским комплексам, с примыкающей крепостной стеной. В непосредственной близости от мавзолея находятся находятся Джума-мечеть — усыпальница внучки Улугбека Рабии-Султан-бегим, а также средневековая баня с характерными куполами и священный колодец, к вороту которого паломники привязывают цветастые ленточки. Здесь же находится лабиринт подземелий Хильвет, где шейх, согласно легенде, провел последние 12 лет своей земной жизни, полностью удалившись от света (в прямом и переносном смыслах слова).
Я спустился в эти подземелья, чтобы немного очухаться от жары и погрузиться в атмосферу мистического трипа. Тем более, поле тут, надо полагать, качалось дервишами, как минимум, на протяжении последних восьми столетий. Было очень душно, к тому же дал себя знать запах бычьего навоза, пропитавший мою одежду за полторы недели вагонной жизни. Я вспомнил, что индийские садху специально мажут тело этим навозом, присыпая сверху пеплом. Считается, что это очень полезно, очищает кожу и омолаживает душу. Народная медицина — истинная аюрведа! Эта мысль немного расслабила и вскоре я, сам того не замечая, закимарил в подземном гроте ясавийя безмятежным галлюцинозом параноидального раскрытия.
Сойдя под землю, я наполнился зарей.
И песнопениям суфийским близок стал... ("Хикметы")
Я вернулся назад часа через четыре. Наши вагоны к тому времени уже отогнали на запасные пути. Народ рубился по теплушкам. Юлька спала. Делать было нечего. Выбрался наружу, пройтись вдоль состава туда-сюда. Навстречу идет казах-путеец, постукивает молоточком по колесам. И тут я вижу, как он смачно сплевывает какую-то зеленую жижу. Насвай! Все это живо напомнило мне прошлогоднюю поездку в Таджикистан, со всеми кайфами, и вызвало эйфорическое предчувствие новых приключений в духе мистического истерна.
— Брат, есть закурить? — панибратски спросил я путейца.
— Извини, я не курю...
— Ну, я имею в виду, покурить насвай.
— Ах нас? На, пожалуйста.
Путеец достал из кармана штанов сложенный целлофановый пакетик, сыпанул мне оттуда на ладонь горочку. Казахский нас был совсем не похож на таджикский. Если в Душанбе это зелье имело вид мелко скатанных темно-зеленых шариков, то здесь это было больше похоже на какую-то серую солому, едва ли не анашу. Я для верности понюхал препарат:
— Как-то странно выглядит, никогда такой не видел.
— Да, сухой немножко. Жарко!
Путеец бросил себе в рот новую щепотку и отправился дальше, все так же постукивая молоточком. Я вернулся к вагону, сел в дверях. Хорошо! Насыпал себе под язык казахского сенца. Эта разновидность насвая совершенно не щипала. Суховат! Поскольку главное удовольствие в "сухом коньяке" для меня заключается именно в пощипывании, я не стал долго сосать эту солому и сплюнул буквально через минуту. А еще через минуту почему-то начала кружиться голова, и вдогонку пошел приход утробной тошноты. Я решил прилечь на сенцо в глубине вагона. Но тошнота, даже в лежачем состоянии, никуда не исчезла, а лишь усилилась. Чувствую, сейчас вообще будет полоскать. Главное — не в вагоне! Высунулся наружу, дал, словно кашалот, мощную струю. А мне все не легчает. Вот так, понеслось-поехало... Чем дальше — тем хуже. И тут мозг прошила кристально-ясная интуиция: "Цинк!" Я вдруг понял, что все это — признаки отравления, которое я схватил, бухая вайн из оцинкованного ведра. Ведь ядовитые свойства цинка известны, и, вероятно, набранное накануне байконурское вино насквозь пропиталось этим элементом, превратившись из дионисийского сока жизни в чудовищный ракшасный яд калакуту! Паника парализовала волю:
— Юль, мы все отравлены! Мы выпили яд!
Юлька, до этого молча наблюдавшая мои метания, полагая что меня просто полощет из-за перебуха, встрепетнулась.
— Какой яд, что с тобой?
— Я тебе говорю: мы все отравлены! Мы набрали вайн в оцинкованные ведра, а это — смертельно опасно. Вот меня уже прихватило. Ты сама как?
— Да вроде нормально.
— Ну это — пока. Меня тоже только что сейчас прихватило, зато как круто! Сходи в соседние вагоны, посмотри, как они там?
Юлька, видимо, тоже забеспокоилась, пошла глядеть. Чере минуту возвращается назад.
— Ну что?
— По-моему, спят.
— Как, все спят?
— Ну, в соседнем вагоне — все. В другом тоже вроде как лежат...
— Это они не спят, возможно — уже откинулись! Пойди, разбуди их, а если не встают — надо вызывать скорую!
Тут мою подругу, видимо, в самом деле пробило: а вдруг — в самом деле отравились? Вон, мне-то реально плохо! Она бросилась будить спавших. Я на четырех конечностях отправился за ней, кричу вдогонку:
— Это бухло нужно срочно выливать, а то еще и улика будет!
Превозмогая тошноту, я выбрался из нашего вагона и бросился в соседний. Юльке тем временем уже удалось кое-как растолкать народ:
— Вино отравлено цинком, нужно срочно выливать! Володя уже откидывается!
Потихоньку началась общая паника. Цинк! Ебтыть! Что делать-то? Сливать, на хуй!!! Это была, наверное, забавная сцена, если смотреть со стороны: в полухлам упитые скотогоны выливают из вагонов ведрами вино, прямо под колеса поезда! Шмон пошел тоже серьезный. Главное — замести следы. А то, похоже, ветераны траванулись серьезно — не встают, и все тут. Мы с Юлькой бросились к их ведрам — пока не поздно. Слили. Интенсивно работая на ликвидации следов цинковой катастрофы, я даже как-то не заметил, что меня начало понемногу отпускать, а когда вернулся в вагон, то, к великой для себя радости, обнаружил, что рвотные симптомы практически прекратились, да и голова уже не так кружится. Слава богу, вовремя спохватился. Я снова завалился на лежанку, внутренне умиротворяясь. А когда совсем расслабился и муть окончательно прошла, то в просветлевший мозг, словно всеразрешающая молния, ворвалась новая интуиция: "Это не цинк, это — насвай!" И я понял, что тошнило-то меня вовсе не от оцинкованных ведер, а от казахской соломы, которую я положил под язык, будучи в нетрезвом состоянии. Так вот где собака зарыта! Это открытие было просто обескураживающим. Как же так, а что же с вином? Поздно, дорогой, поезд ушел!
Я, разумеется, никому не стал говорить о своем открытии. А то, не дай бог — даже сложно себе представить, что начнется. Заставят каждый день убухивать всю команду за свой счет, до самого Ташкента! Даже Юльке не сказал, а то, чего доброго, проговорится по-пьянке. Впрочем, с мистической точки зрения я вполне мог представить себе ситуацию, что этот сам шейх Ахмет заставил нас вылить вино, не позволив пьянствовать в святом городе...
Ночью быки в вагоне почему-то вели себя очень неспокойно: прыгали, лягались, неоднократно перетирали привязь. Мне постоянно приходилось совершенствовать свои ковбойские навыки, усмиряя распоясавшихся животных, так что заснуть удалось только к утру. Но сон этот был тоже неспокойным. Мне все снилась бесновавшаяся скотина, рискованным образом пытавшаяся нас с Юлькой забодать и затоптать. А проснувшись, совершенно неожиданно вспомнил рассказанный некогда Хальяндом сюжет из жития Ахмета Ясави. Вернее, на тему того, что приключилось после того, как эмир Тимур, в ознаменование своей окончательной победы над Золотой Ордой и сожжения ее столицы — Сарая-Береке, решил возвести над могилой глубоко почитаемого им шейха величественный мавзолей. Строение было почти готово, но вдруг среди ночи явился огромный синий бык и разметал рогами все созданное. Рабочие снова начали кладку стен, и опять, незадолго до финального аккорда, тот же бык все заново сровнял с землей. Эта ситуация повторялась несколько раз, пока Тимуру не приснился сон, в котором некий старец сообщил, что сначала надо бы построить мавзолей для учителя шейха — Баба Арслана (он же — известный приближенный самого Пророка Салман Фарси, который якобы в трехсотлетнем возрасте переселился из Аравии в Туркестан и взял мальчика Ахмета себе в ученики). Эмир все понял и после этого ночные рейды синего бычары прекратились. Как утверждает легенда, Баб Арслан похоронен в изголовье Ахмета Ясави. В самом ли деле это исторический Салман Фарси — утверждать не берусь. Тем не менее, с именем знаменитого перса мне приходилось не раз встречаться при знакомстве с легендами и инициатическими историями суфийских братств Средней Азии. Видимо какая-то барака этого пира, в самом деле, дошла до этих мест в самом центре евразийского массива.
На следующий день мы прибыли в город Арысь, который связан с именем еще одной знаменитости в мире исламских авторитетов — энциклопедиста Абу Насра Мухаммеда ибн Мухаммеда ибн Тархана ибн Узлага аль-Фараби ат-Турки (873—950), родившегося в этой местности. Аль-Фараби был в свое время крупнейшим на Востоке знатоком творчества Платона и Аристотеля и снискал по этому поводу титул "второго (т. е. после Аристотеля) учителя". Он оказал заметное влияние на таких светил ориентальной мысли, как Ибн Сина, Ибн Баджа, Ибн Туфейль, Ибн Рушд, а также на философию и науку средневековой Западной Европы.
Арысь встретила нас тучами мух, совершенно неожиданно появившихся в нашем вагоне, словно по мановению волшебной палочки какого-то злобного колдуна. Вот этого еще не хватало! С другой стороны, вместе с мухами появились покупатели сена. Наши более опытные коллеги объяснили, что нам всем нужно держать одну цену, согласно непреложным законам торговой монопилии: 10 рэ за тюк. Местные дехкане немного поломались, но потом согласились. Мы с Юлькой сдали им практически все запасы сотни за три, оставив лишь самый минимум, на пару кормежек, — ведь Ташкент был уже совсем рядом, в пределах одного-двух перегонов. Так что, если следовать мистической "логике", шейх Ахмет Ясави лишил нас вина, а муаллим Аль-Фараби осыпал деньгами.
Ташкент. В столицу советского Узбекистана мы прибыли к вечеру следующего дня. Принимающая сторона разместила нашу группу прямо на территории скотобазы, в небольшом домике, на живописком склоне зеленого холма, откуда открывался захватывающий вид на огромный город и колоссальную голубую стену Чаткальского хребта, прикрытую белым покровом вечных снегов "небесной страны" Тянь-Шань. Нам нужно было пересидеть здесь дней пять в ожидании московского поезда. Сдав быков, наша команда погрузилась в тотальный гедонизм, благо, сенные деньги позволяли гулять на полную. Местный аборигенаж, правда, несколько напрягался на полураздетые телеса наших дам, загоравших прямо рядом с домиком, в перерывах между возлияниями и походами в город за бухлом и прочими товарами первостепенной необходимости.
Центр Ташкента мне, местами, чем-то напоминал Москву: большие дома, толпа народу, много машин. Молодежь зарилась на мои джинсы, принимая, видимо, за иностранца. Несколько раз даже пытались заговаривать по-английски.
Решил я как-то сходить в так называемый Старый город— нечто вроде традиционалистского узбекского гетто в индустриально-интернациональном мегаполисе советского формата. Заодно хотелось показать Юльке аутентичный Восток, который произвел на меня своей забойностью неизгладимое впечатление во время первого посещения Средней Азии. В Старом городе, с его узкими кривыми улочками между саманными дувалами и нагромождением глинобитных хозяйственно-жилых комплексов в духе многокомпонентной древневосточной агломерации, русские практически не жили. "А вам зачем туда?" — с удивлением спросила меня толстая тетка, торговавшая пивом у трамвайной остановки, с которой мы собирались отправиться в сторону Себзара. Юлька непременно хотела догнаться, и мы, к распитому перед выходом "в свет" батлу, добавили еще по большой кружке холодного пенного напитка — так сказать, отлакировались.
Говорят, Ташкент много потерял после знаменитого землятрясения в 1966 году, когда существенная часть Старого города была разрушена. Тем не менее, народ здесь к таким оказиям привыкший, отстраивается быстро. Тем более, традиционные технологии позволяют возвести целый жилой комплекс на три-четыре семьи, буквально, за несколько месяцев: глина мешай, камень кидай, кирпич туда-сюда клади!... Побродив между глухими стенами домов и купольными мавзолеями суфийских шейхов, мы, наконец, наткнулись на чайхану, где попить зеленого чайку, да еще в такую жару, сам Аллах велел. Взошли по ступенькам на крытую террасу, зашли в помещение. Тут, в отличие от таджикских заведений аналогичного профиля, не было ни суф, ни курпачей. Бабаи сидели на стульях за банальными столами. Другая существенная разница узбекского образа жизни с таджикским, бросившаяся мне в глаза, состояла в том, что таджикские аксакалы, как правило, одеты в пестрые халаты с разноцветными кушаками, а в качестве головного убора накручивают чалму с длинным свободным концом, тогда как узбекские предпочитают простые белые рубахи и черные тюбетейки.
Когда мы вошли, все сразу замолчали и тупо уставились на нас. Я посадил Юльку за свободный стол, подошел к окну раздачи и тоже молча заказал два чая, показав пальцем на стакан и затем сделав знак "victory". В чайхане не было ни одной женщины, бабаи продолжали пялиться на нас. Уже будучи знаком с особенностями азиатской психологии, я попытался объяснить Юльке на конспиративном эстонском языке, чтобы она не говорил по-русски, иначе наше посещение смогут оценить как наглую бестактность колонизаторов в отношении священных устоев национального образа жизни. Пусть лучше принимают за иностранных туристов. В этот момент в заведение вошел какой-то очень странный человек бомжового типа. Он сразу что-то громко всем кинул и полностью перетянул внимание аудитории на себя. Бабаи одобрительно зашевелились, пригласили человека к одному из столов, чайханщик тут же вынес свежую лепешку и полный стакан чаю, наполовину заполненный сахарными кубиками. Вошедший же не переставая что-то гнал по-узбекски, смеша народ. К его столу подсело еще несколько человек, другие с интересом развернулись туда лицом. Вероятно, это был бродячий дервиш, канавший для советских властей под сумасшедшего. Такие люди часто пасутся в Азии в чайханах и на базарах, устраивая нечто вроде театра одного актера, с мистическим и социальным подтекстом. Юльку, тем временем, все больше и больше развозило в душном пространстве чайханы. Она начала совсем зарубаться, норовя подремать за столом. Тут дервиш что-то очередное выдал, видимо — про нас, потому что вдруг все бабаи, как один, обернулись в нашу сторону, а тот вдогонку еще и коварно застебался. Юлька подняла голову и, глядя на дервиша, застебалась в ответ, а затем, резко прервав веселье и состроив загадочную мину, вытянула в сторону мастера указательный палец, подвигала им влево-вправо и громко произнесла:
— Эра ряги! (эст. "не говори")
Все прямо опешили, дервиш перестал смеяться.
— Kuradi raisk, — опять выпалила Юлька, — sitta ruttu, karu tuleb!
И вновь застебалась. Я понял, что пора делать отсюда ноги, иначе, в лучшем случае, просто попадем в ташкентский вытрезвитель, — можно только себе представить, какая дичь!
— Sorry gentlemen, we are foreigners!
Я надеялся, что магия английской речи затормозит неадекватные реакции аксакалов, возможные в данной ситуации.
— Fuck you, babe, let's get out of here!
Схватив Юльку за руку, я потащил ее к выходу, лихорадочно пытаясь втолковать ей, что нужно срочно скипать, если она не желает очутиться в местном зиндане. Народ безмолвствовал. Когда мы спускались с террасы, сзади послышался ехидный смешок дервиша, сопровождаемый общим хохотом бабаев. Ну, иншалла, кажется — пронесло... Я зарядил первую попавшуюся частную тачку, и через полчаса мы были у себя на базе.
В Старом городе я прихватил на одном из базаров пакетик с насваем. На одной из наших посиделок русская дама из ветеранов-скотогонов поинтересовалась, что это такое я положил себе под язык? В ее тоне угадывалось подозрение, что я, возможно, использую какие-то неведомые азиатские кайфы, тихарясь от других. Я, конечно, объяснил ей, в чем дело, и она тут же стала просить попробовать. Как я ни пытался объяснить возможные издержки насвая, особенно — под газом, ничего не помогало. Ну, что ж, вольному — воля. Я сыпанул ветеранше щепотку, совсем маленькую. "А себе ты больше насыпаешь!" Укор понял.Сыпанул еще, с горкой. Как того и следовало ожидать, через пару минут повторился эффект "оцинкованного ведра", только на порядок сильнее. Даму так чудовищно рвало всю ночь, она так голосила, что хотели даже вызывать «скорую». Благо, телефона не было, а идти в кромешной тьме неизвестно куда никто не решился. Лишь к утру ее немного отпустило. Странно, что после этого случая тетя стала воспринимать меня едва ли не как личного врага, пытавшегося ее чуть ли не отравить. Напоминания о предупреждении не действовали. Женская логика!
[371x417]
Русское родео. Мы вернулись из Азии полные впечатлений и с кучей денег. Скотопрогон себя, в самом деле, оправдал. Отдохнув с недельку, я решил съездить на хутор к Раму, захватив с собой Юльку. Мы вышли на Пярнуское шоссе ловить попутку. Сначала проехали километров двадцать на легковушке. Потом сняли грузовик с сеном. За рулем сидел разбитной парень. Он посадил нас обоих к себе в кабину, нажал на стартер и наш ЗИЛ полетел с приятным ветерком. Я заметил, что в салоне водителя несет легким перегаром. Принюхался — точно.
— Ты, брат, никак под газом? — осторожно спрашиваю шофера.
Тот же, ничуть не смущаясь, радостно подтверждает:
— А чо? Хотите выпить?
Он пошарил под сиденьем и выдал нам полбатла водяры:
— Хлебните, ребята!
Юльку, конечно, долго уговаривать не пришлось. Ну а я, что, рыжий? За полчасика приятной езды мы втроем опорожнили тару. Тут водила говорит:
— Послушайте, мне здесь нужно свернуть, сбросить сено, а потом я могу вас до Пярну-Яагупи подбросить. Мне тут недалеко, я мигом, за четверть часика управимся. Заодно еще затаримся!
Ну, затариться в подобной ситуации — дело святое, как откажешься? Съехали мы на проселочную и буквально через пару минут оказались в каком-то поселке. Парень попросил подождать нас на лавочке у коровника, а сам скрылся на своем сеновозе за поворотом. Минут через десять колесит обратно. С сеном. Выскакивает из кабины, кричит нам:
— Ну что, поехали?
— А как же сено?
— Да, там на складе человека нет, будет через пару часов. Я за это время с вами уже обернусь. Я вот, зато, еще белой из дому прихватил!
И он достает из-за пазухи непочатую поллитровку "Виру валге". Юльке не терпится:
— Так что, давай прямо сейчас начнем, перекурим, а потом дальше поедем?
— Ну, здесь неудобно, засечь могут. Ведь я за рулем!
— Да вон, в коровник зайдем, — говорю ему я, — какие проблемы?
Юлька меня поддерживает. Поддавший водила соглашается: слово женщины — закон! Мы заходим в коровник, раскупориваем бутылку. Пьем прямо из горлышка, без закуски. Разбирает хорошо. Я спрашиваю парня:
— А не слабо тебе быка оседлать?
Тот сначала не понял: как оседлать?
— Ну, — говорю, — как ковбои в Америке. Знаешь, что такое "родео"? Могу показать!
И я направляюсь к ближайшему быку. Их здесь в коровнике — штук сорок, стоят в два ряда, по обе стороны прохода. Подхожу к скотине и, вспоминая опыт азиатского скотопрогона, вскакиваю на круп животного, одновременно хватаясь за рога — словно пилот сверхскоростного джета за штурвал. Бычара таких телодвижений с моей стороны явно не ожидал, а я ему еще пятками по бокам наподдал. Тот — на дыбы, я — держусь. Ну и поехали. Давайте, кричу, водки. Юлька подбегает с батлом, я хватаю пузырь одной рукой, делаю огненный глоток, еще поддаю скотине пятками. Тут шоферюга тоже не выдержал, вскакивает на соседнего быка и дальше — по моей технологии: пузырь, глоток, пришпоривание, триумфальный рев. Ну и Юлия в стороне остаться не может. В общем, так, в бычьих скачках, мы всю водку и уговорили, отрываясь до невозможного. Тормознул нас только какой-то начальник, неожиданно заявившийся в хлев. Увидев наше родео в самом разгаре, он истерично заголосил:
— Вы что тут, охуели?
И набросился прямо на нашего водилу:
— Уволю, в милицию, засужу!...
Ну, дело понятное — скипать надо. Мы все втроем с пьяным смехом выбежали на улицу, наш друг рванул дверь кабины своего сеновоза:
— Давайте, быстро!
Мы с Юлькой последовали за ним, парень нажал на газ и мы с резким ревом рванули с места, обдав облаком придорожной пыли отчаянно матерившегося начальника. Выехав на шоссе, водила оглянулся назад и, скалясь, процедил:
— Козлина! От меня баба ушла, а он выебывается...
— А что ушла-то? — тупо спросил я его.
— Что ушла? Ебаря нашла! Я все время в командировках, а ей ебаться надо...
И, обернувшись ко мне и посмотрев в упор, добавил, как припечатал:
— Не будешь ебать — не будешь жить! Послушай, — неожиданно, обратился он к Юльке, — ты к нам в колхоз не хочешь?
— А порулить дашь?
— Чего порулить? Колымагу, что ли? Ну, если умеешь...
— Да не умеет она, — вмешался я, понимая, что дело и так уже далеко заходит. — В жизни баранки в руках не держала!
— Но-но! — Юлька деланно-строго посмотрела на меня. — Кто сказал "не держала"? Я и не такое держала!
— Ну, ладно, руль можешь покрутить, а я буду педалями управлять, — говорит ей водила.
Он прижался к двери, освободив для Юльки место. Та, словно в экстазе, схватилась обеими руками за колесо управления:
— Давай, быстрей!
Это был, конечно, смертельный номер. Мы неслись на сеновозе километров под сто в час, зигзагами петляя по шоссе туда-сюда. Такое авто-родео, конечно, не могло долго продолжаться. На очередном вираже Юлька сильно заехала влево, едва не столкнувштись со встречной машиной. Наш друг, слегка притормозив, крикнул Юльке:
— Крути вправо! — одновременно хватаясь за баранку.
Та резко дернула вправо, да с таким перебором, что сеновоз сошел передники колесами с обочины в кювет. Водила снова дернул влево, но было поздно. Грузовик накренился и стал медленно переворачиваться.
— Ох, еб... — только и успел охнуть незадачливый авто-инструктор, инстинктивно выскакивая из кабины.
Вслед за ним катапультировались и мы. Съехавшее на бок сено все больше кренило грузовик, пока, наконец, тот окончательно не встал на ребро. Да, автомобиль — это вам не бык, здесь наскоком не возьмешь: техника!
Наш рулевой стоял в полном ступоре, молча созерцая опрокинутую и полузаваленную сеном машину, представляя себе, видимо, какой геморрой ему теперь предстоит. Ну а нам-то что делать? Я понял, что в таком состоянии ехать к Раму, да еще с Юлькой, никак нельзя. И вообще, нужно отсюда как можно быстрее ноги делать. Приедут менты — это стопроцентный вытрезвитель. Да еще свидетелями по делу аварии пойдем — мороки не оберешься! Схватив оторопевшую подругу за руку, я потащил ее на другую сторону шоссе.
— Вы куда? — неожиданно включился водила.
— Я сейчас тормозну кого-нибудь, спрошу трос. Может, вытянем?
Первая же легковушка среагировала на мою протянутую руку.
— Что случилось, нужна помощь?
— Да так, сеновоз занесло... До Таллина добросите? Водитель просил срочно связаться с автобазой.
— Ну, садитесь.
Мы с ветерком домчались до Таллина. Что произошло дальше с сеновозом и его незадачливым водителем — можно только догадываться.
[600x392]
— Ты, брат, никак под газом? — осторожно спрашиваю шофера.
Тот же, ничуть не смущаясь, радостно подтверждает:
— А чо? Хотите выпить?
Он пошарил под сиденьем и выдал нам полбатла водяры:
— Хлебните, ребята!
Юльку, конечно, долго уговаривать не пришлось. Ну а я, что, рыжий? За полчасика приятной езды мы втроем опорожнили тару. Тут водила говорит:
— Послушайте, мне здесь нужно свернуть, сбросить сено, а потом я могу вас до Пярну-Яагупи подбросить. Мне тут недалеко, я мигом, за четверть часика управимся. Заодно еще затаримся!
Ну, затариться в подобной ситуации — дело святое, как откажешься? Съехали мы на проселочную и буквально через пару минут оказались в каком-то поселке. Парень попросил подождать нас на лавочке у коровника, а сам скрылся на своем сеновозе за поворотом. Минут через десять колесит обратно. С сеном. Выскакивает из кабины, кричит нам:
— Ну что, поехали?
— А как же сено?
— Да, там на складе человека нет, будет через пару часов. Я за это время с вами уже обернусь. Я вот, зато, еще белой из дому прихватил!
И он достает из-за пазухи непочатую поллитровку "Виру валге". Юльке не терпится:
— Так что, давай прямо сейчас начнем, перекурим, а потом дальше поедем?
— Ну, здесь неудобно, засечь могут. Ведь я за рулем!
— Да вон, в коровник зайдем, — говорю ему я, — какие проблемы?
Юлька меня поддерживает. Поддавший водила соглашается: слово женщины — закон! Мы заходим в коровник, раскупориваем бутылку. Пьем прямо из горлышка, без закуски. Разбирает хорошо. Я спрашиваю парня:
— А не слабо тебе быка оседлать?
Тот сначала не понял: как оседлать?
— Ну, — говорю, — как ковбои в Америке. Знаешь, что такое "родео"? Могу показать!
И я направляюсь к ближайшему быку. Их здесь в коровнике — штук сорок, стоят в два ряда, по обе стороны прохода. Подхожу к скотине и, вспоминая опыт азиатского скотопрогона, вскакиваю на круп животного, одновременно хватаясь за рога — словно пилот сверхскоростного джета за штурвал. Бычара таких телодвижений с моей стороны явно не ожидал, а я ему еще пятками по бокам наподдал. Тот — на дыбы, я — держусь. Ну и поехали. Давайте, кричу, водки. Юлька подбегает с батлом, я хватаю пузырь одной рукой, делаю огненный глоток, еще поддаю скотине пятками. Тут шоферюга тоже не выдержал, вскакивает на соседнего быка и дальше — по моей технологии: пузырь, глоток, пришпоривание, триумфальный рев. Ну и Юлия в стороне остаться не может. В общем, так, в бычьих скачках, мы всю водку и уговорили, отрываясь до невозможного. Тормознул нас только какой-то начальник, неожиданно заявившийся в хлев. Увидев наше родео в самом разгаре, он истерично заголосил:
— Вы что тут, охуели?
И набросился прямо на нашего водилу:
— Уволю, в милицию, засужу!...
Ну, дело понятное — скипать надо. Мы все втроем с пьяным смехом выбежали на улицу, наш друг рванул дверь кабины своего сеновоза:
— Давайте, быстро!
Мы с Юлькой последовали за ним, парень нажал на газ и мы с резким ревом рванули с места, обдав облаком придорожной пыли отчаянно матерившегося начальника. Выехав на шоссе, водила оглянулся назад и, скалясь, процедил:
— Козлина! От меня баба ушла, а он выебывается...
— А что ушла-то? — тупо спросил я его.
— Что ушла? Ебаря нашла! Я все время в командировках, а ей ебаться надо...
И, обернувшись ко мне и посмотрев в упор, добавил, как припечатал:
— Не будешь ебать — не будешь жить! Послушай, — неожиданно, обратился он к Юльке, — ты к нам в колхоз не хочешь?
— А порулить дашь?
— Чего порулить? Колымагу, что ли? Ну, если умеешь...
— Да не умеет она, — вмешался я, понимая, что дело и так уже далеко заходит. — В жизни баранки в руках не держала!
— Но-но! — Юлька деланно-строго посмотрела на меня. — Кто сказал "не держала"? Я и не такое держала!
— Ну, ладно, руль можешь покрутить, а я буду педалями управлять, — говорит ей водила.
Он прижался к двери, освободив для Юльки место. Та, словно в экстазе, схватилась обеими руками за колесо управления:
— Давай, быстрей!
Это был, конечно, смертельный номер. Мы неслись на сеновозе километров под сто в час, зигзагами петляя по шоссе туда-сюда. Такое авто-родео, конечно, не могло долго продолжаться. На очередном вираже Юлька сильно заехала влево, едва не столкнувштись со встречной машиной. Наш друг, слегка притормозив, крикнул Юльке:
— Крути вправо! — одновременно хватаясь за баранку.
Та резко дернула вправо, да с таким перебором, что сеновоз сошел передники колесами с обочины в кювет. Водила снова дернул влево, но было поздно. Грузовик накренился и стал медленно переворачиваться.
— Ох, еб... — только и успел охнуть незадачливый авто-инструктор, инстинктивно выскакивая из кабины.
Вслед за ним катапультировались и мы. Съехавшее на бок сено все больше кренило грузовик, пока, наконец, тот окончательно не встал на ребро. Да, автомобиль — это вам не бык, здесь наскоком не возьмешь: техника!
Наш рулевой стоял в полном ступоре, молча созерцая опрокинутую и полузаваленную сеном машину, представляя себе, видимо, какой геморрой ему теперь предстоит. Ну а нам-то что делать? Я понял, что в таком состоянии ехать к Раму, да еще с Юлькой, никак нельзя. И вообще, нужно отсюда как можно быстрее ноги делать. Приедут менты — это стопроцентный вытрезвитель. Да еще свидетелями по делу аварии пойдем — мороки не оберешься! Схватив оторопевшую подругу за руку, я потащил ее на другую сторону шоссе.
— Вы куда? — неожиданно включился водила.
— Я сейчас тормозну кого-нибудь, спрошу трос. Может, вытянем?
Первая же легковушка среагировала на мою протянутую руку.
— Что случилось, нужна помощь?
— Да так, сеновоз занесло... До Таллина добросите? Водитель просил срочно связаться с автобазой.
— Ну, садитесь.
Мы с ветерком домчались до Таллина. Что произошло дальше с сеновозом и его незадачливым водителем — можно только догадываться.
[600x392]
Российский расколбас. Ветераны скотобазы по секрету рассказали, что еще выгоднее, чем с быками, ездить со свиньями. К тому же, здесь есть свое особое ноу-хау, позволяющее избежать многодневного проживания с неслабо пахнущими хрюшками в одном вагоне. Сопровождающий берет с собой в рейс бутылок десять водки. Потом насыпает максимально полную кормушку комбикорма и выливает туда же весь запас спиртного. После чего, на первой же станции, соскакивает с поезда, плотно задраивает теплушку и спокойно возвращается домой. Свиньи же, набросившись на такую проспиртованную еду, очень быстро вырубаются и спят очень долго. Проснувшись, голодные, они снова бросаются к кормушке и опять тут же вырубаются. И так продолжается в течение всего рейса. Т. е. их, практически больше ни кормить, ни поить, ни чистить не надо. Свинья спит — командировка идет. Сопровождающий же, заранее узнав примерные сроки прибытия состава в пункт назначения, приезжает туда обычным пассажирским поездом (или самолетом), встречает своих подопечных и сдает получающей стороне. Правда, свиньи доезжают крайне изможденными, на грани физического (про нервный не говорим) коллапса. Но это уже — издержки производства.
Единственная загвоздка в том, что свиней обычно везли не в Среднюю Азию, а на Украину и в Россию, вплоть до Дальнего Востока. Однако до самой середины сентября нам так ничего и не предложили. Видимо, ветераны с "правом первой ночи" все порасхватали. Поэтому, когда представилась возможность ехать в Пензу, причем не со свиньями, а с быками, мы согласились: как-никак, что-то заработаем к осенне-зимнему сезону. На этот раз было всего два вагона — мы и пара мужиков. Ехали до Пензы где-то с неделю. Мама снабдила меня в дорогу несколькими палками копченой колбасы, которые мы с Юлькой пытались, на всем пути следования, выменять у аборигенов на спиртное. Но те, как не странно, — учитывая догдашний дефицит в глубинной России мясных продуктов, уже не говоря про комчености — крайне редко шли на сделку. Как правило, они долго вертели колбасу в руках, тщательно принюхивались, просили меня самого съесть кусочек. Потом до меня дошло. Вероятно, многие из них видели живую копченую колбасу впервые в жизни и опасались, что их надуют, продав некую туфту. Тем более, что торговец-то был не завскладом на "Волге", во всем импортном, а какой-то оборванец в навозном вагоне, неизвестно откуда! На колбасные деньги мы прикупили Юльке в городе Рыбинске модные красные сапожки на высоком каблуке. Все остальное ушло на обмывание обновки.
В поисках спиртного. Где-то через неделю добрались до Пензы. Это был канун Дня Конституции. Наши вагоны отогнали на запасные пути и сообщили, что по случаю праздников прием скота по накладным откладывается на несколько дней. Вместе с этим откладывалась гостиница: сопровождающим нужно быть при быках, иначе — сами знаете... Лил сильный дождь, все вокруг раскисло. В такую погоду, да еще в теплушке со скотом, одно развлечение — питие. Я решил сходить, затариться. Поскольку ни помыться, ни переодеться было негде, я вышел на охоту как был — в пропахшей навозом телогрейке, резиновых сапогах и эстонской кепке, напоминавшей по форме шапочку вермахта образца 1942 года. Ни дать ни взять — полицай или лесной брат. С другой стороны, такой имидж облегчал процедуру установления доверительных контактов с местным населением, с интересом, мягко говоря, реагировавшего на появление такого вот чучела на его территории. Тем не менее, никаких практических результатов это не дало. Выяснилось, что накануне Дня Конституции все вино-водочные магазины закрыты, и откроются лишь после праздников. Во попали!
— А где водки-то взять?
— У самогонщиков!
Чтобы найти подпольных производителей зеленого змия нужно было знать адреса и пароли, но кто ж мне, в таком еще виде, их выдаст? Пришлось снять кепку и косить под своего. Очень быстро я скорешился на вокзале с парой-тройкой пьяниц, ничем (в том числе по запаху) от меня не отличавшихся. Мы обшарили все близлежащие улицы, но бабки — держатели тайных бизнесов — везде нас посылали, говоря, что весь товар уже раскуплен. Да, подготовились пензенцы к красному дню календаря! Оставалась последняя надежда — транзитные поезда. Опытные тусовщики — а в нашу стаю, после полутора часов напрасных поисков, сбилось уже около десятка активистов — раскрыли секрет: дефицитное спиртное можно купить в вагоне-ресторане проходящих составов. Бросились к вокзалу, но и здесь все было тщетно: спиртного нет! По ходу дела, от основной группы отделилась небольшая зондер-команда, решившая, что пробиться малыми силами будет сподручнее. Я на халяву примкнул к трем путейцам, выдав себя за такого же, которые решили самостоятельно оперировать в собственной производственной зоне. Это было мудрое решение. Уже минут через пятнадцать после начала операции нам удалось вышустрить две поллитровки белой у какого-то человека с очередного трансконтинентального экспресса. Мы тут же зашли в некую привокзальную контору, мастер-путеец рявкнул на сидевшую за столом девку в красной форменной шапочке, та мгновенно принесла стакан. Мастер, зубами сорвав пробку, наполнил емкость элексиром по самую грань и залпом махнул все враз. С охуевшей рожей он обвел вылезшими шарами помещение и снова наполнил стакан. Его, трясясь, подхватил небритый подмастерье и, подражая мастеру, опрокинул залпом в широко открытую пасть. Эта процедура повторилась еще два раза, причем мне налили последнему. А уж совсем остатки, грамм пятьдесят, досталось девке в форменной шапочке:
— На, Машка, ебани!
— Спасибочки...
— Да хули там!.. Ну, давай брат, нам работать надо! — перевел на меня взгляд мастер.
Я понял, что сеанс закончен и, ловя приход, вышел под моросящий октябрьский дождик в темнеющее пространство железнодорожных коммуникаций. Подходя к нашим вагонам, я заметил, как из двери стоявшего на параллельном пути пассажирского состава вышел человек с двумя батлами и, обернувшись, крикнул:
— Спасибо, Анфиса Сергеевна!
Подождав, пока человек сойдет с платформы, я кинулся к этой же двери. На мой стук с той стороны железного барьера раздался раздраженный голос:
— Чего надо?
— Анфиса Сергеевна, откройте, пожалуйста!
Дверь приоткрылась. За меня уставились цепкие глаза женщины бальзаковского возраста, в платке и телогрейке:
— Ты кто, чего тебе?
— Анфиса Сергевна, выручайте. Пару белых не залежалось?
— Какие тебе белые? Я отпускаю только своим!
— Так я свой!
— Какой-такой свой? Ты откуда?
— Да вон, наш состав напротив стоит. Вторые сутки в вагоне ночуем, холодина, сырость, моя жена аж захворала, нужно срочно согреться!
Эти аргументы на Анфису Сергеевну подействовали. Кто такие на самом деле "свои" — я так и не понял, но, видимо, человек, живущий в теплушке на соседних путях не мог быть чужим. Хозяйка голубого вагона выдала мне два пузыря, причем — по госцене! Предлагала заходить еще.
День Конституции. На День Конституции мы решили с Юлькой выбраться в город, поболтаться по праздничной Пензе. Скотину посторожить взялись наши партнеры. Вышли, конечно, уже под газом. Недопитую "Столичную" я сунул в карман штанов, прикрыв сверху телогрейкой. Надел, разумеется, и шапочку полицая. Вот только белой повязки не хватало! Зато Юлька, по случаю красного дня календаря, облачилась в те самые красные сапожки на высоком каблуке, что мы купили в Рыбинске. Это при том, что остальная часть ее гардероба состояла из аналогичной моей, пропахшей навозом телогрейки и спортивных штанов с вытянутыми коленками. Очки придавали ее лицу вполне интеллигентный вид, а крашеные рыжие волосы подчеркивали артистизм общего образа. Я сначала пошугивался, откровенно говоря, появляться в областном центре в таком виде: загребут как бомжей — потом доказывай, что не верблюд, а скотина то — некормлена! Однако, уже через пару кварталов понял, что подобный аутлук вполне отвечал местным нормам. Ну, разве что моя шапочка и юлькины сапоги вносили некий диссонанс...
Весь центр города был запружен поддатой публикой в ватниках и кирзе. На главной площади Ленина, окруженной со всех сторон номенклатурными постройками с дорическими колоннадами, пипл кучковался небольшими стайками, распивая дефицитное бухло и угрюмо мыча. Шел мелкий дождь, в раскисшей грязи газонов лежало несколько павших за Конституцию тел. Перед бетонной коробкой обкома КПСС, стилистически выпадавшей из сталинского ампира градообразующего комплекса площади, возвышался огромный экран, на котором крутили ролики об успехах социалистического строительства в городе, области и по стране в целом. Счастливые лица сталеваров, хлеборобов и других строителей коммунизма светились стахановским пылом покорителей мировых рекордов, Брежнев с трибуны Кремлевского Дворца съездов провозглашал новые дерзкие цели страны мечтателей, страны ученых... Все это сопровождалось патетической музыкой, под которую тусовавшаяся вокруг люмпен-гопота пыталась выделывать коленца в стиле диско. Темнело. Образы на экране светились кислотными тонами уорхоловских портретов. Народу прибавилось, особенно — молодежи. Подпитые девки ошалело пялились на Юльку, видимо, не понимая, глючит ли их или это все на самом деле. Мы походили по площади туда-сюда, допили водку. Дождь усиливался. Больше делать было нечего. Мы пошли к своим вагонам. Там нас ожидало преприятнейшее известие. Коллеги сообщили, что приходил человек с базы и сказал, что завтра нас и отправят жить в гостиницу.
Издержки производства. К обеду следующего дня, в самом деле, пришел представитель принимающей стороны, переписал быков и повел нас в отель. Это заведение располагалось в самом центре города, неподалеку от площади Ленина, где мы гуляли накануне. Наших попутчиков поселили в двухместный номер, а мне и Юльке дали по койке в комнатах с соседями. Мы сходили под душик, переоделись в цивильную одежду и отправились попить пивка в близлежащее кафе. Возвращаемся через пару часов назад в гостиницу и уже с порога чувствуем в холле какой-то невероятный шмон, словно в свинарнике.
— Чем это у вас тут так пахнет? — спрашиваю консьержку с легким наездом.
А та издевательским тоном отвечает:
— Как это "чем пахнет"? Это от ваших вещей, что вы в номере оставили, так несет! Вон, ваши соседи уже отказались жить в одной с вами комнате, переселились в другие номера!
Ах вот оно в чем дело! Ну, так это же прекрасно: меньше народу — больше кислороду! Таким образом, мы с Юлькой остались в наших номерах по одиночке и теперь могли отрываться, как угодно. Хотим — здесь сидим, хотим — там лежим. Зашли в гости к таллинцам. У тех в комнате, надо сказать, запашок — хоть святых выноси! Оно и понятно — двойная концентрация. Даже открытое окно не помогает. Правда, через минут пятнадцать, если еще курить — принюхиваешься, и можно даже чайку попить с сушками...
На другой день, ближе к вечеру, мы должны были уезжать домой. Пришли на вокзал где-то за полчаса до поезда, но тот (тут же все поезда — транзитные) припозднился, причем — весьма серьезно, часиков, эдак, на восемь. Вот это было попадалово! Номера в гостинице сданы, идти, в сущности, некуда. Разве что — в привокзальный буфет. Но к десяти вечера он уже закрылся, а нам пришлось еще телепаться аж до четырех утра. На улице — проливной дождь, в зале ожидания столько народу, что аж в мужском туалете народ лежит на газетах, подложив мешки под голову. Что было в женском — не знаю. Зато среди ночи сюда вломился еще целый цыганский табор, человек пятьдесят, не меньше: с детьми, тюками и прочей атрибутикой. Духота — чудовищная, накурено — топор виснет, ругань стоит — уши вянут, да еще чавалы ходят, гадают: "Позолоти ручку, правду скажу!" Поезд брали штурмом, как в Гражданскую. Ну, слава богу, вроде как влезли. Правда, в общаке — на транзитных станциях купейных практически не бывает, а плацкарты давно распроданы — тоже не сахар, но хоть с каждым часом — ближе к дому...
[490x205]
Единственная загвоздка в том, что свиней обычно везли не в Среднюю Азию, а на Украину и в Россию, вплоть до Дальнего Востока. Однако до самой середины сентября нам так ничего и не предложили. Видимо, ветераны с "правом первой ночи" все порасхватали. Поэтому, когда представилась возможность ехать в Пензу, причем не со свиньями, а с быками, мы согласились: как-никак, что-то заработаем к осенне-зимнему сезону. На этот раз было всего два вагона — мы и пара мужиков. Ехали до Пензы где-то с неделю. Мама снабдила меня в дорогу несколькими палками копченой колбасы, которые мы с Юлькой пытались, на всем пути следования, выменять у аборигенов на спиртное. Но те, как не странно, — учитывая догдашний дефицит в глубинной России мясных продуктов, уже не говоря про комчености — крайне редко шли на сделку. Как правило, они долго вертели колбасу в руках, тщательно принюхивались, просили меня самого съесть кусочек. Потом до меня дошло. Вероятно, многие из них видели живую копченую колбасу впервые в жизни и опасались, что их надуют, продав некую туфту. Тем более, что торговец-то был не завскладом на "Волге", во всем импортном, а какой-то оборванец в навозном вагоне, неизвестно откуда! На колбасные деньги мы прикупили Юльке в городе Рыбинске модные красные сапожки на высоком каблуке. Все остальное ушло на обмывание обновки.
В поисках спиртного. Где-то через неделю добрались до Пензы. Это был канун Дня Конституции. Наши вагоны отогнали на запасные пути и сообщили, что по случаю праздников прием скота по накладным откладывается на несколько дней. Вместе с этим откладывалась гостиница: сопровождающим нужно быть при быках, иначе — сами знаете... Лил сильный дождь, все вокруг раскисло. В такую погоду, да еще в теплушке со скотом, одно развлечение — питие. Я решил сходить, затариться. Поскольку ни помыться, ни переодеться было негде, я вышел на охоту как был — в пропахшей навозом телогрейке, резиновых сапогах и эстонской кепке, напоминавшей по форме шапочку вермахта образца 1942 года. Ни дать ни взять — полицай или лесной брат. С другой стороны, такой имидж облегчал процедуру установления доверительных контактов с местным населением, с интересом, мягко говоря, реагировавшего на появление такого вот чучела на его территории. Тем не менее, никаких практических результатов это не дало. Выяснилось, что накануне Дня Конституции все вино-водочные магазины закрыты, и откроются лишь после праздников. Во попали!
— А где водки-то взять?
— У самогонщиков!
Чтобы найти подпольных производителей зеленого змия нужно было знать адреса и пароли, но кто ж мне, в таком еще виде, их выдаст? Пришлось снять кепку и косить под своего. Очень быстро я скорешился на вокзале с парой-тройкой пьяниц, ничем (в том числе по запаху) от меня не отличавшихся. Мы обшарили все близлежащие улицы, но бабки — держатели тайных бизнесов — везде нас посылали, говоря, что весь товар уже раскуплен. Да, подготовились пензенцы к красному дню календаря! Оставалась последняя надежда — транзитные поезда. Опытные тусовщики — а в нашу стаю, после полутора часов напрасных поисков, сбилось уже около десятка активистов — раскрыли секрет: дефицитное спиртное можно купить в вагоне-ресторане проходящих составов. Бросились к вокзалу, но и здесь все было тщетно: спиртного нет! По ходу дела, от основной группы отделилась небольшая зондер-команда, решившая, что пробиться малыми силами будет сподручнее. Я на халяву примкнул к трем путейцам, выдав себя за такого же, которые решили самостоятельно оперировать в собственной производственной зоне. Это было мудрое решение. Уже минут через пятнадцать после начала операции нам удалось вышустрить две поллитровки белой у какого-то человека с очередного трансконтинентального экспресса. Мы тут же зашли в некую привокзальную контору, мастер-путеец рявкнул на сидевшую за столом девку в красной форменной шапочке, та мгновенно принесла стакан. Мастер, зубами сорвав пробку, наполнил емкость элексиром по самую грань и залпом махнул все враз. С охуевшей рожей он обвел вылезшими шарами помещение и снова наполнил стакан. Его, трясясь, подхватил небритый подмастерье и, подражая мастеру, опрокинул залпом в широко открытую пасть. Эта процедура повторилась еще два раза, причем мне налили последнему. А уж совсем остатки, грамм пятьдесят, досталось девке в форменной шапочке:
— На, Машка, ебани!
— Спасибочки...
— Да хули там!.. Ну, давай брат, нам работать надо! — перевел на меня взгляд мастер.
Я понял, что сеанс закончен и, ловя приход, вышел под моросящий октябрьский дождик в темнеющее пространство железнодорожных коммуникаций. Подходя к нашим вагонам, я заметил, как из двери стоявшего на параллельном пути пассажирского состава вышел человек с двумя батлами и, обернувшись, крикнул:
— Спасибо, Анфиса Сергеевна!
Подождав, пока человек сойдет с платформы, я кинулся к этой же двери. На мой стук с той стороны железного барьера раздался раздраженный голос:
— Чего надо?
— Анфиса Сергеевна, откройте, пожалуйста!
Дверь приоткрылась. За меня уставились цепкие глаза женщины бальзаковского возраста, в платке и телогрейке:
— Ты кто, чего тебе?
— Анфиса Сергевна, выручайте. Пару белых не залежалось?
— Какие тебе белые? Я отпускаю только своим!
— Так я свой!
— Какой-такой свой? Ты откуда?
— Да вон, наш состав напротив стоит. Вторые сутки в вагоне ночуем, холодина, сырость, моя жена аж захворала, нужно срочно согреться!
Эти аргументы на Анфису Сергеевну подействовали. Кто такие на самом деле "свои" — я так и не понял, но, видимо, человек, живущий в теплушке на соседних путях не мог быть чужим. Хозяйка голубого вагона выдала мне два пузыря, причем — по госцене! Предлагала заходить еще.
День Конституции. На День Конституции мы решили с Юлькой выбраться в город, поболтаться по праздничной Пензе. Скотину посторожить взялись наши партнеры. Вышли, конечно, уже под газом. Недопитую "Столичную" я сунул в карман штанов, прикрыв сверху телогрейкой. Надел, разумеется, и шапочку полицая. Вот только белой повязки не хватало! Зато Юлька, по случаю красного дня календаря, облачилась в те самые красные сапожки на высоком каблуке, что мы купили в Рыбинске. Это при том, что остальная часть ее гардероба состояла из аналогичной моей, пропахшей навозом телогрейки и спортивных штанов с вытянутыми коленками. Очки придавали ее лицу вполне интеллигентный вид, а крашеные рыжие волосы подчеркивали артистизм общего образа. Я сначала пошугивался, откровенно говоря, появляться в областном центре в таком виде: загребут как бомжей — потом доказывай, что не верблюд, а скотина то — некормлена! Однако, уже через пару кварталов понял, что подобный аутлук вполне отвечал местным нормам. Ну, разве что моя шапочка и юлькины сапоги вносили некий диссонанс...
Весь центр города был запружен поддатой публикой в ватниках и кирзе. На главной площади Ленина, окруженной со всех сторон номенклатурными постройками с дорическими колоннадами, пипл кучковался небольшими стайками, распивая дефицитное бухло и угрюмо мыча. Шел мелкий дождь, в раскисшей грязи газонов лежало несколько павших за Конституцию тел. Перед бетонной коробкой обкома КПСС, стилистически выпадавшей из сталинского ампира градообразующего комплекса площади, возвышался огромный экран, на котором крутили ролики об успехах социалистического строительства в городе, области и по стране в целом. Счастливые лица сталеваров, хлеборобов и других строителей коммунизма светились стахановским пылом покорителей мировых рекордов, Брежнев с трибуны Кремлевского Дворца съездов провозглашал новые дерзкие цели страны мечтателей, страны ученых... Все это сопровождалось патетической музыкой, под которую тусовавшаяся вокруг люмпен-гопота пыталась выделывать коленца в стиле диско. Темнело. Образы на экране светились кислотными тонами уорхоловских портретов. Народу прибавилось, особенно — молодежи. Подпитые девки ошалело пялились на Юльку, видимо, не понимая, глючит ли их или это все на самом деле. Мы походили по площади туда-сюда, допили водку. Дождь усиливался. Больше делать было нечего. Мы пошли к своим вагонам. Там нас ожидало преприятнейшее известие. Коллеги сообщили, что приходил человек с базы и сказал, что завтра нас и отправят жить в гостиницу.
Издержки производства. К обеду следующего дня, в самом деле, пришел представитель принимающей стороны, переписал быков и повел нас в отель. Это заведение располагалось в самом центре города, неподалеку от площади Ленина, где мы гуляли накануне. Наших попутчиков поселили в двухместный номер, а мне и Юльке дали по койке в комнатах с соседями. Мы сходили под душик, переоделись в цивильную одежду и отправились попить пивка в близлежащее кафе. Возвращаемся через пару часов назад в гостиницу и уже с порога чувствуем в холле какой-то невероятный шмон, словно в свинарнике.
— Чем это у вас тут так пахнет? — спрашиваю консьержку с легким наездом.
А та издевательским тоном отвечает:
— Как это "чем пахнет"? Это от ваших вещей, что вы в номере оставили, так несет! Вон, ваши соседи уже отказались жить в одной с вами комнате, переселились в другие номера!
Ах вот оно в чем дело! Ну, так это же прекрасно: меньше народу — больше кислороду! Таким образом, мы с Юлькой остались в наших номерах по одиночке и теперь могли отрываться, как угодно. Хотим — здесь сидим, хотим — там лежим. Зашли в гости к таллинцам. У тех в комнате, надо сказать, запашок — хоть святых выноси! Оно и понятно — двойная концентрация. Даже открытое окно не помогает. Правда, через минут пятнадцать, если еще курить — принюхиваешься, и можно даже чайку попить с сушками...
На другой день, ближе к вечеру, мы должны были уезжать домой. Пришли на вокзал где-то за полчаса до поезда, но тот (тут же все поезда — транзитные) припозднился, причем — весьма серьезно, часиков, эдак, на восемь. Вот это было попадалово! Номера в гостинице сданы, идти, в сущности, некуда. Разве что — в привокзальный буфет. Но к десяти вечера он уже закрылся, а нам пришлось еще телепаться аж до четырех утра. На улице — проливной дождь, в зале ожидания столько народу, что аж в мужском туалете народ лежит на газетах, подложив мешки под голову. Что было в женском — не знаю. Зато среди ночи сюда вломился еще целый цыганский табор, человек пятьдесят, не меньше: с детьми, тюками и прочей атрибутикой. Духота — чудовищная, накурено — топор виснет, ругань стоит — уши вянут, да еще чавалы ходят, гадают: "Позолоти ручку, правду скажу!" Поезд брали штурмом, как в Гражданскую. Ну, слава богу, вроде как влезли. Правда, в общаке — на транзитных станциях купейных практически не бывает, а плацкарты давно распроданы — тоже не сахар, но хоть с каждым часом — ближе к дому...
[490x205]
Да, напомнило мне 1981-й, я тогда с братом коров в Караганду сопровождал. Братишка не давно из Америцы прилетел и именно об этом вспоминал. На вторые сутки к нам подцепили вагон с ящиками водки и до Актюбинска мы ехали как "боги", а в Караганде, не успев продать всё сено, мы решили продать его на месте... Но кончилось это тем, что мы стояли спина к спине с вилами на перевес, и пьяные угрожали ментам: "всё сено с гавном смешаем, а вам не отдадим..." Потом облив солярой тюки, свалили из вагона через люк, прорубленный в полу (для отправления нужд)...
Нас всё-таки поймали, но отпустили. Отпустили потому, что мы - братья. Когда мент-казах смотрел паспорта, он воскликнул: "Так у вас одна фамилия! Ну, мужики... уважаю!"
Нас всё-таки поймали, но отпустили. Отпустили потому, что мы - братья. Когда мент-казах смотрел паспорта, он воскликнул: "Так у вас одна фамилия! Ну, мужики... уважаю!"
Комментарии (10):
вверх^
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Берлинские чтения | Кест - Хроника текущих событий |
Лента друзей Кест
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»