[362x450]
Материал для футурологического сборника
"Мир через 20 лет"

Каким мир будет через 20 лет? Ответить точно на этот вопрос, разумеется, не смог бы даже сам Нострадамус, но поразмышлять "по поводу" — дело вполне возможное и даже полезное: как-никак, всякий бюджет закладывается заранее, тем более — в условиях существенных структурных сдвигов все более глобализирующейся экономики.

Общим местом стало утверждение, что индустриальная эпоха заканчивается, уступая место постиндустриальному, информационному типу производства. Соответствующим образом меняется классовая структура социума, психология потребления, способы воспроизводства общественных отношений в целом. Новый доминирующий тип экономики получил определение институционального, что является, в сущности, парафразом "корпоративного", но уже на новом витке спирали исторического развития.

Главная антропогенная проблема институциональной экономики, по мысли ряда аналитиков, состоит в растущем эгоизме отдельных участников рынка, при одновременном ужесточении корпоративных задач. Т. е. мы тут опять сталкиваемся с "вечной" дилеммой личного и общественного, но уже в новом научно-технического контексте.

Принято считать, что информационная экономика является своеобразной системой воспроизводства знаний как некоего "человеческого капитала" или нового, "четвертого фактора" производства (в противоположность трем факторам производства индустриальной эпохи — земле, труду и капиталу). По большому счету, здесь речь идет о воспроизводстве общественного сознания, целенаправленно адаптируемого к текущим (или прогнозируемым) рыночным ценностям — экзистенциально необходимым товарам и услугам, ради обретения которых потребитель готов вписаться в реально действующую систему глобального перераспределения благ.

Пожалуй, главная техническая проблема современной аналитики, тем более — футурологии, обусловлена наметившимся в последние годы фундаментальным сдвигом общей парадигмы научного мышления, мутирующей от классической, через неклассическую, к постнеклассической, что предполагает, в свою очередь, повоторот от академической однозначности к междисциплинарной поливариантности. В целом, эта тема достаточно отрефлексирована в культурологическом дискурсе перехода от коллективистских паттернов модернизма к индивидуалистическим — скажем так — шизоблокам постмодерна, ориентирующихся не столько на якобы общепризнанную научную истину, сколько на персоналистический инсайт.

Такое положение вещей вполне предметно характеризует ситуация на бирже: при всей исключительной математичности выдаваемой на дисплеях информации об индексах торгуемых продуктов, совершенно невозможно просчитать на базе этих данных оптимальную схему успешной рыночной стратегии. Почему? Потому что за кадром системы остается по сути внесистемная мотивация участников биржевой игры.

Вопрос мотивации — это ахиллесова пята всякой смыслообразующей конструкции как манипуляции инфобитами. Как показывают до сих пор малоизвестные открытия русской физиологической школы Бехтерева-Павлова, речевое общение (т. е. воспроизводство общественного сознания) — это не только кодирование и декодирование конкретной информации. К механизмам последнего также относятся и те психофизиологические структуры, которые, преобразуя речь, превращют ее в задачи и дирижируют всем поведением, в том числе — и прежде всего — оттормаживая все не отвечающие задаче импульсы и мотивы.

Открытая Павловым второсигнальная система тесно связана с первосигнальными мотивациями человека как сугубо биологического существа, скрытыми внешним флером интеллекта, но от этого не теряющими своей оперативности. В сущности, предназначение второй сигнальной системы состоит в том, чтобы стимулировать такие действия индивида, которые не диктуются его собственной сенсорной сферой. Ее задача — торможение непосредственных первосигнальных побуждений и поступков в целях замены их действиями, не требуемых прямыми потребностями индивидуального организма.

Тами образом, русская физиологическая школа закладывает концептуальный фундамент универсального хай-хьюма, — подобно тому, как русский авангард стал эстетической основой современного западного искусства, преодолевающего системную иллюстративность "внесистемной" (с точки зрения академического искусствоведения) беспредметностью. Заковырка состоит в том, что фундаментальные открытия русской физиологии практически неизвестны не только на Западе, где до сих пор еще не разобрались окончательно с креационизмом, но и в самой России, долгое время исповедовавшей официальный дарвинизм и происходящий из него тезис о труде как главном антропогенном факторе. Между тем, как блестяще показал в своей почти полуподпольной работе академик Б. Поршнев, таким фактором является не бог и даже не труд, а суггестия как особое свойство внутривидовой коммуникации.

Современные технологии хай-хьюма вплотную приблизились к этой проблематике, однако отсутствие единого научного языка затрудняет дальнейшие исследования данного предмета, в результате чего под вывеской "постнеклассиков" на сцену лезут разного рода шаманы и шарлатаны, манипулирующие сознанием на-авось, вне понимания законов исторического развития мозга и человека в целом. Все это создает почву для невероятных разводок и псевдостратегий развития, существующих лишь в человеческом воображении как "антибиологической" суггестии через каналы второй сигнальной системы.

Не случайно постмодернистский "четвертый фактор" производства отождесталяется некоторыми исследователями с "предпринимательской способностью" как разновидностью "внесистемной" игровой интуиции. При этом не снимается задача овладения специализированными, высокотехнологичными знаниями, без которых голая интуиция (параноидальный невроз) тоже ничего не даст.

В контексте такого рода рассуждеий можно сказать, что ближайшее будущее нашей цивилизации напрямую зависит от степени овладения хай-хьюмовскими технологиями, которые позволят более оперативно, в соответствии с духом времени, просчитывать риски человеческого фактора, и даже управлять судьбой, — но не в смысле метафизической фантазии, а как объективным процессом социализированного антропогенеза.

Слово — за спонсорами, которые были бы готовы поддержать венчурную инвестицию в русский хай-хьюм как внеидеологическую (поскольку всякая идеология есть, в сухом остатке, второсигнальная разводка) технологию становления глобального всечеловека. Но не "русского", как о том мечтал Федор Михайлович, а просто гомо сапиенса, совершающего революционный прорыв из второсигнального магического рабства к, условно говоря, третьесигнальной экзистенции эмансипированного от уз исторической закомплексованности гомо хай-хьюмикуса.