Начало истории этого следователя — в тюрьме. Осень 1710 года Петр Андреевич Толстой, первый постоянный посол России в Турции, встретил в казематах Йедикуле, Семибашенной крепости на окраине Стамбула (тогда Константинополя). Экзотические декорации: ворота помазаны кровью, и веет запах смерти в закоулках того узилища, где в последний раз открыл глаза султан Османской империи Осман II. Толстого бросили в Йедикуле не из-за вскрывшейся вины, а по обычаю: пока между Россией и Турцией длилась война (началась в 1710-м), дипломаты отбывали свой срок как военнопленные. Однажды двери камеры Толстого растворились: туда втолкали ещё двух русских — Шереметева и Шафирова. Эти тоже были посланниками Российского государства — прибыли договариваться о мире, но… их миссия провалилась.

Обоим трудно было рассчитывать на успех там, где его не смог добиться Толстой — обаятельный, изворотливый и циничный гений эпохи. В другие времена его причислили бы к знатокам политтехнологий. В XVII веке их применяли так: верхом на коне в сопровождении спутника Толстой объезжал казармы, выкрикивая обвинения против матери царя Петра и её семьи. Это была "агитация", и стрельцы ей верили: поднималось зарево их первого бунта. Победа Петра Великого могла означать для Петра Толстого крушение карьеры (ведь он уже разменял пятый десяток), но мастер интриги выжил. В 1690-х он вписался в программу преобразований царя, воспользовавшись кадровым голодом на желающих её осуществлять. Пока непокорным боярам рубили бороды, Петр Андреевич инициативно надел парик. И легко мог бы оказаться вместе с царем в Амстердаме, но сам выбрал себе Венецию. Там, вдалеке от присмотра, он стал изучать не морское дело, ради которого был командирован, а отношения между людьми, язык и культуру. Владение итальянским позже оказалось ценным активом. В Московской Руси его почти не знали, зато в Османской империи использовали для переписки с соседями. Причудливый зиг-заг судьбы так и вёл Толстого в гости к султану.

С 1702 по 1710 год самый ловкий из агентов Петра Великого провёл, поднимаясь по ступенькам придворной лестницы в окружении визирей, янычар и одалисок. Это была борьба за выживание: передав послание султану, русский посланник по обычаю должен был удалиться, но Толстой добился создания постоянной миссии. Поначалу её разместили в провинциальном Эдирне под охраной янычар, но Толстой смог вывернуться и переехал в Константинополь. На месте его ждали враги и друзья: крымские татары, лоббировавшие постоянные войны с Россией, и православный патриарх Иерусалимский, тайно согласный служить ей. В водовороте интриг задачей Толстого было сохранять мир, пока силы России отвлечены на Швецию. Но в 1710 году все рухнуло: война всё же разразилась, Толстого бросили в Йедикуле, откуда он выбрался только в 1714 году прямиком на родину, где петровские реформы успели принести плоды. Внешний вид страны переменился. Что же, парик Толстой надевал не зря…

На этот раз Пётр (в 1711-м он чуть сам не попал в турецкий плен) принял Толстого как человека, достойно справившегося со своей задачей. И вскоре предложил ему другую, пускай и против своей воли. В 1716 году Россию покинул нелюбимый наследник императора, царевич Алексей Петрович. Для всех он просто потерялся: отбыл в Копенгаген, но не добрался до цели, как будто пал жертвой разбойников, нарвался на банду наёмников или драку в трактире. На деле в окружении царя знали: за бегством Алексея скрывается политическая программа. Противник петровских преобразований, второй человек в государстве, он сделал шаг к тому, чтобы создать альтернативный центр власти за пределами России — очаг опасности.

Впоследствии об Алексее Петровиче много писали как о слабом человеке. Физически это действительно было так: ещё в юности он перенёс нечто подобное инсульту. В отличие от отца, сызмальства окружавшего себя энергичными людьми, Алексей не сумел создать даже подобия собственной команды: его сопровождали любовница Евфросиния и её брат, как впоследствии оказалось, падкие до взяток. Тем не менее у слабого на государственном поприще Алексея имелись собственные предпочтения в политике, не резонировавшие с петровским курсом: уязвлённый разводом родителей и опалой матери, царевич прислушивался к голосам тех, кто призывал обратить реформы вспять. Это представляло страшную опасность для Петра. В логике передачи власти по прямой линии его наследие из-за взглядов Алексея оказывалось лишённым завтрашнего дня.

Не справившись с нажимом отца (который требовал быстрого вовлечения в преобразование России или пострижения в монахи), Алексей выбрал нечто третье — юношеский бунт. Дорога, по которой пустился царевич, лежала в Вену, где у него имелись отдалённые династические связи: несколькими годами ранее Пётр женил нелюбимого сына на не нравившейся тому немецкой принцессе, ко времени побега успевшей умереть. Глава рода Габсбургов, император Карл VI, приходился Алексею кем-то вроде бывшего свояка — этого оказалось достаточно, чтобы перед царевичем не закрыли двери, но до личной встречи с российским наследником именитый монарх не снизошёл.

На этом отрезке истории в игру вступили сыщики Петра Великого, срочно брошенные расследовать самое скандальное дело царствования. На первых порах в их среде выделялся Александр Румянцев: благодаря его энергии удалось опровергнуть версию о гибели царевича, а затем, методом исключения, и напасть на его след. Северная война со Швецией ещё продолжалась, но ни в Стокгольме, ни у его союзников Алексея скрывать бы не стали — напротив, широко представили бы публике. Так подозрение пало на Габсбургов, номинально дружественных России австрийцев, ведших свою игру. Румянцев не скупился, расточая деньги, и вскоре уже знал, куда идти: оказалось, что сначала царевича держали под охраной в замке Эренберг в Тироле, причём солдатам запрещалось покидать гарнизон, чтобы сведения не расходились, а затем перевезли в неаполитанский замок Сант-Эльмо.

Так репутация знатока Италии снова выдвинула на авансцену Толстого, хотя и сделала из него героя морально двусмысленной истории. Впрочем, ему было не привыкать: ещё в Османской империи посла за глаза называли "дачных дел мастером", притом имелись в виду вовсе не приусадебные участки, а раздача взяток в окружении султана. В этот раз планировалась крайне щекотливая миссия. Немедля Пётр I написал от своей руки послание, которое приказал вручить сыну, вменив в обязанность Толстому предварительно провести переговоры с Габсбургами: в отличие от царевича-родственника, от встречи с русским эмиссаром Карл VI уклоняться не стал.

Слаженная работа российских осведомителей в Европе привела Вену в чувства: там признали бегство Алексея, но отказались от его выдачи. Толстой встрепенулся и нажал: содействие внутрироссийским политическим интригам, по его словам, вело к немедленному прекращению отношений, то есть к войне. Хотя Россия не стремилась открывать второй фронт, ресурсы для этого гипотетически имелись: войска Петра I могли в случае необходимости угрожать вторжением в Силезию. При таком повороте сражаться с двумя врагами сразу пришлось бы и державе Габсбургов, уже втянутой в другие европейские войны. Битва в сердце Европы, пусть и только теоретически, могла бы разразиться из-за Алексея.

Складывая все за и против, Карл VI пошёл на достойный его величества компромисс: дозволил личную встречу Толстого с царевичем с правом продлить общение бессрочно. Это рисковало превратиться в осаду. Российский посланник вскоре действительно объявился в Неаполе с таким видом, будто не собирается покидать его ещё долго, хотя в действительности уехал быстро. На то, чтобы "сломать" волю царевича, Толстому понадобилось всего восемь дней.

Проведший месяцы в изоляции от мира Алексей был потрясен тем, что российские следователи разгадали его тайну. Шок престолонаследника не смягчало его окружение: оно состояло из двуличных людей, таких, дорогу к сердцу которых умел находить Толстой. Одним из первых он подкупил камердинера: тот невзначай сообщал царевичу известия из внешнего мира, которые Алексей с жадностью впитывал, не имея иных. Результат для психологического равновесия Алексея получался катастрофическим: выходило, что император Карл почти согласен выдать его России.

Не желая ни в коем случае испытать на себе гнев отца, Алексей замыслил побег из Неаполя в ближайшую столицу — к Папе Римскому, но от этой затеи царевича отговорила его возлюбленная Евфросиния. С ней также тайком провёл переговоры Толстой. Впоследствии утверждалось, будто бы это он обманул и предал честолюбивую женщину, дав ей обещание взять в свою семью невесткой. В действительности, шёл ли в ход подобный посул, не известно. Но своего так или иначе Толстой добился: любовница Алексея стала тактической союзницей посланца царя, и тогда сам дипломат ещё раз вошёл в игру: от имени Петра обещал его сыну прощение. Поддавшись нажиму сразу с нескольких сторон, Алексей дрогнул.

В России царевича ждал суд, на котором прощение вины значило не многое. Юридически Алексей обнаружил себя в ловушке. Царь-отец подтвердил, что не станет преследовать его за бегство, но выразил желание расследовать дело целиком. В России со времён Смуты не теряла притяжения легенда о скрывающихся представителях правящего дома, готовых явиться вновь. При отце Петра Великого, Алексее Михайловиче, знаменитый Стенька Разин держал при себе ложного царевича Алексея — авантюриста, выдававшего себя за рано скончавшегося брата Петра Алексея-старшего. Факта пропажи сына Петра, тоже Алексея, могло хватить, чтобы поднять в России рябь очередных волнений. Царь подозревал, что наследник участвовал в заговоре, призванном долгосрочно подорвать прочность государственных порядков, и велел применить к нему пытки.

К несчастью, дело, с точки зрения Петра Алексеевича, не исчерпывалось только предательством близкого человека. Хотя сразу по прибытии в Москву Алексей по приказу отца подписал отречение от престола, не вызывало сомнений, что уничтожить его право на власть после смерти отца даже таким способом невозможно. Русская душа верит в справедливость, а не в чернила. В конце концов, дочь Петра Анна через несколько лет тоже подпишет бумагу с отказом от прав за себя и за своих наследников, а её сын всё равно взойдет на русский престол как Петр III, а правнук станет Павлом I, и так до Николая II…

Всё это значило, что сохранить жизнь Алексею можно было только ценой пересмотра петровских реформ, ведь месть Алексея — алексеевская реакция — виделась неизбежной. Cтерпеть мысль об этом государь-реформатор не смог. Официально престолонаследника-беглеца не казнили: Сенат приговорил его к смерти, но скончался он от естественных причин, хотя по слухам — задушенный в своей камере Петропавловской крепости.