Сегодня, наконец, получилось прочитать рассказ, который написала Ёлкина, я была поражена Кому интересно,

Свидание в городе N
Уралова Мария

Дверь открыла растрепанная заспанная девушка в одной рубашке поверх обнаженного тела. Что-то спросила, не пряча удивления у нее, онемевшей и будто забывшей все те слова, которые она учила в течение года, используя для этого минуты, предназначенные для и без того короткого сна. Рубашка была девушке явно велика, с мужского плеча, не до конца застегнутая и через ее тонкую ткань просвечивали соски.
"Она красивая…", - подумала Вита, ощутив комок в горле. Девушка продолжала что-то говорить, спрашивать на этом неродном для Виты языке. "No. No. Exkuse me", - пролепетала Вита, преодолевая спазм в гортани - все остальные слова просто вылетели у нее из головы, оставив в черепной коробке вакуум. Она еще раз извинилась, смущенно опустила взгляд на плитку, которой был выстелен пол, на голые ноги девушки, на пальцы ее ног с безупречным педикюром, нерешительно повернулась и пошла к выходу, ощущая сквозь куртку и даже сквозь рюкзак пристальный и недоуменный взгляд.
Выйдя из парадной, Вита перешла на другую сторону улицы, села на скамейку возле автобусной остановки. Здесь она могла не беспокоиться - окна его квартиры выходили на другую сторону дома - это она знала точно. Вряд ли любопытство тех, кто был в квартире, было настолько сильно, что они вышли бы на улицу смотреть, куда она удалилась и выяснять, кто была эта неожиданная гостья. Вообще-то она совсем не была уверена, что девушка, которая встретила ее в дверях - не девушка младшего брата того человека, к кому она приехала в этот непривычно большой, в непривычно серый город, в котором она не понимала ни слова из болтовни встреченных на улице. Вита также не была уверена, что он - тот самый человек - не съехал из этой квартиры. Так что делать выводы, если рассуждать логически, было рано. Однако… Однако, это встреча рушила многое - раньше поездка представлялась Вите проще и яснее. Она прилетает. Берет такси в аэропорту, показывает таксисту бумажку с адресом, заходит в дом, когда из него кто-нибудь будет выходить, и тогда не придется преодолевать такое препятствие как домофон, звонит в дверь… А дальше все будет понятно - понятно по его лицу, по тому, что он скажет. Это мог быть поцелуй, пощечина, приглашение на чай, безумный секс прямо в прихожей, это могли бы быть даже его родители, которые наверняка бы не закрыли дверь у нее перед носом, последовало бы какое-то продолжение. А тут… Обратно она улетала только завтра. Конечно, она предусмотрела и такую возможность - на другом конце города ее ждал в гости в случае чего старый приятель - они бы чудесно провели эти полтора дня за пивком, калифорнийским вином или водочкой и рассказами о жизни. Но… Сейчас она не хотела туда ехать. Потому что ей было бы тяжело сейчас поддерживать непринужденный разговор, болтать о пустяках, а поведать историю своего разочарования старому другу не хотелось - слишком личное, слишком далекое от обычных разговоров на кухне, от сигаретного дыма, который будет витать под потолком кухни или гостиной этого богатого дома. Подхватив рюкзак она встала со скамейки и просто пошла по улице - в ее родном городе такие прогулки "в никуда" ей всегда помогали. Тем более, что тут ей делать было больше нечего. Соблазн остаться и еще раз попытаться войти в дом, собрав в голове все обрывки фраз и слов, заученных на нудных курсах, так сказать, "practice to english" в английском, был велик но… она не любила лезть не в свои дела. Неоднократно была за это ругана но… Просто это было невозможно.
Она шла по улице, уставленной с одной стороны совершенно одинаковыми двухэтажными белыми домиками, а с другой - кирпичными домами с характерными для этого города железными пожарными лестницами прямо на фасадах и вспоминала…
Идея поехать сюда, объясниться, обнять его, поцеловать или, может быть, просто ударить по лицу, развернуться и картинно уйти восвояси появилась у нее давно - сразу после того как он все-таки ответил на поток ее истеричных e-mail-ов, сказал, что больше не приедет и что не стоит ему звонить, писать и вообще искать его, что он уничтожает свой старый почтовый ящик и что между ними все кончено. Конечно, во всем была виновата она - она не умела ждать. Она срывалась, и, просыпаясь вдруг утром возле тела, от которого пахло мужским потом, смывая в ванной чужое семя со своего тела, плакала, понимая, что не рассказать о происшедшем ему она не сможет. Так же как не сможет и объяснить, почему это случилось, почему ей это было нужно. Именно потому она, поддержанная подружками, переживающими ее роман и ее страдания, так же как они переживали вместе с героями одного бразильского сериала, в течение года зарабатывала деньги на эту поездку. Это было нелегко. Билеты туда и обратно стоили 1,5 тысячи долларов, если удастся попасть в сезон. Виза стоила 100 долларов, но просто так ее бы не дали - так что пришлось платить еще и туристическому агентству, да и с собой надо было иметь какие-то средства. При ее заработке в 200 долларов в месяц, собрать необходимую сумму не представлялось возможным.
Сначала она пыталась помимо основной работы корректором в издательстве по вечерам подрабатывать официанткой, а по утрам - уборщицей в соседнем с домом офисе, но денег все равно не хватало, ведь надо было еще на что-то жить, а работать в таком ритме было не просто тяжело, а архитрудно - на сон в день оставалось часа по три, да и на ее опоздания на работу посматривали отнюдь не снисходительно, а опаздывала она на все три работы сразу и постоянно. Тогда она оставила свою комнату, которую снимала в коммуналке и переехала к родителям, сэкономив таким образом лишние 30 баксов в месяц. Постоянный отказ себе в пище привел к тому, что ее формы, несмотря на маленький рост, стали близки к модельным и, преодолевая смущение, она попросила у приятеля - директора крупного стриптиз-клуба - взять ее на работу. Конечно, из-за того, что она отказывала клиентам в посещении VIP-комнаты, ее заработки здесь не были высокими, начальство постоянно выражало недовольство, да и росточком она не вышла, так что держали ее здесь исключительно из-за знакомства, но все-таки это было лучше, чем по утрам мыть полы - танцевать можно было не каждый день, так что вечера двух дней в неделю она посвятила посещению курсов, где пыталась выучить этот проклятый английский язык. Худо-бедно, но через год ей удалось собрать необходимую сумму.
Правда, за работой и постоянной заботой о деньгах она совсем забыла, даже не подумала, что за это время многое могло измениться, что он не ждет ее в своей квартире ежедневно, с тоской глядя на проходящих мимо людей, что он отнюдь не ожидает того, что она найдет-таки в сети его новый адрес, что время не стоит на месте и люди меняются, что его решение могло быть окончательным и бесповоротным и что ненависть или обида к ней за год могли превратиться в безразличие или брезгливость. Реальность только сейчас настигла ее и накрыла душным одеялом. Все было зря, напрасно, непонятно зачем, непонятно кому нужно и почему. Целый год. Год! Неужели ничего нельзя было изменить?
Она до сих пор не очень понимала, почему все происходило между ними так, как оно происходило. Единственное, в чем она была уверена - что все это для чего-то нужно. Как неоднократно показывала ее короткая жизнь, даже небольшие события, спустя какое-то время оказывались логичными, теми кирпичиками, которые составляли большую картину, суть которой, быть может, была ей не совсем и понятна. Они познакомились по ICQ, когда она, скучая, сидела на работе и была рада хоть какому-нибудь общению - тем более, общение по Интернет было ей всегда приятно и давалось значительно легче, чем общение вживую. Мысли этого человека, его слова - все в нем казалось ей прекрасным. Она осаживала себя, напоминала себе все, что читала, слышала или говорила сама ранее другим о нереальности эмоций и чувств в виртуале, о том, как умеют лгать слова… Но тут, в этих письмах, в этих фразах.. она чувствовала его через эти слова и фразы так, как не чувствовала никого никогда. Письма становились все длиннее, выходные, в которые она была лишена Интернета - все неприятнее и скучнее, а утро понедельника - все радостнее. Сначала она просто сохраняла его письма на дискету, а потом стала распечатывать и письма и history из ICQ и перечитывала дома и по дороге домой - в метро. Снова и снова, одни и те же письма. Бумаги копились у нее на полке шкафа, а потом она стала уклдывать их в коробки, сортировать по неделям, распечатывать и свои письма тоже, перечитывать, кусая локти от того, что, как ей казалось, не могла выразить словами все, что хотела сказать ему. По дороге домой, в те полчаса, на которые ее заглатывало метрополитеновское брюхо, она набрасывала ему очередные письма в блокноте, не упуская ни единой подробности часов, проведенных без него. Спустя какое-то время он стал ей звонить - не так часто, все-таки это удовольствие не из дешевых, но во время каждого его звонка она выгоняла родителей из комнаты, запирала дверь и крепко держала трубку в потных ладонях, будто боялась, что какая-нибудь злая сила вырвет этот кусочек холодной пластмассы.
Пожалуй, единственное, о чем она все-таки не рассказывала в тот момент своему виртуальному возлюбленному - что в той реальности, которая ее окружала, у нее был любовник. Всего один. Да и то, как она считала, случайный - ведь ей было свойственно относится к сексу как к театру, где актеры встречаются на время, играют бурную страсть, наслаждаясь этой вобщем-то тоже виртуальной жизнью, а потом расходятся по своим гримеркам и после - по своим собственным отдельным домам, вспоминая только нюансы спектакля, и не придавая никакого реального значения тому, что еще несколько часов назад происходило на сцене. Любовник был женат. Его жена была беременна и это Вите не нравилось крайне - не то, что он женат, напротив, данное обязательство, данное ее постельным партнером другой, ограждало саму Виту от ненужных объяснений и от страха быть пойманной и посаженной на прочную цепь тех же самых обязательств, но уже с ее стороны. Не нравилось ей то, что его жена совсем еще молода, очень зависима, что она беременна и носит под сердцем его ребенка, а он так к ней относится, что в то время, когда эта маленькая девочка лежит на сохранении в больнице, таскает домой непонятных женщин - то есть Виту. И эта самая Вита моет голову ее шампунем, носит ее халат, спит на ее кровати, на выстиранных ею простынях с ее же мужем. Все это было отвратительно. Именно поэтому, потому, что мужчины в большинстве случаев вели себя именно так, Вита и считала, что не выйдет никогда замуж. Именно поэтому, будучи влюбленной, будучи восторженной почитательницей своего виртуального знакомого, веря ему безгранично, мечтая о нем ночами, она не могла избавиться от недоверчивости. Она не хотела себе признаваться ни в одной из этих мыслей до конца - потому что, поверив и отдавшись целиком своему чувству, она лишалась бы реальной жизни и добровольно и сознательно одела бы шоры. Мысль о том, что она сама оденет на себя сбрую, вставит в зубы уздечку, ослепит себя ради идеи, которая, быть может, и не живет в реальности, ее пугала. Если же она приняла бы напротив, мысль о том, что все мужики - козлы, как убеждала ее как-то случайная соседка по столику в кафе, то, значит, надо было бы расстаться со своими мечтами, со своей волшебной сказкой, продолжение которой она ежедневно встречала по утрам на мониторе своего компьютера, расстаться навсегда, превратиться в одну из этих неудовлетворенных женщин. Фактически это было то же самое. Поэтому Вита старалась не думать, а просто делать то, что ей хотелось делать в данный момент. Ей хотелось секса, и она пока что не видела повода себе в нем отказывать, хотя в постели с любовником она и думала постоянно о нем, о том далеком, недосягаемом, о человеке, который мог ТАК чувствовать и ТАК писать и ТАК любить ее - такую же далекую и ни разу не виденную.
Вита знала, что после того, как жена любовника, Соня, родит, Вита исчезнет из их жизни - ей и так не давали покоя мысли и о Соне и о возлюбленном, а появление на свет ребенка сделало бы Витино существование и вовсе невыносимым. Пока что, до того как этот малыш издал первый крик, Вита подавляла в себе чувство стыда - ведь надо было, наконец, как говорили ей многие ее знакомые, учиться жить и для себя, а не думать постоянно о том, что это вот может быть неприятно тому, это - тому, и подгонять под этих разных "тех" свою жизнь, свои действия и мысли. Вот она и училась. Ей нравилось, что она имеет власть над мужчиной, что он ей безразличен настолько, что в любой момент она может развернуться и уйти - совершенно для себя безболезненно. Это придавало их ночам особенную прелесть - каждая ночь была как последняя и в то же время - как первая. Вита извивалась, любовалась собой в тени на стене, в лунном свете, она танцевала. Это сравнение для нее было самым точным - как удачный танец, так и красивый секс, который все равно оставался для нее всегда только удачной театральной импровизацией, вызывали у нее особенное чувство. Причем, она не любила кончать - потому как собственный оргазм представлялся ей поражением. Оргазм же партнера она принимала как собственную победу и слушала стоны мужчины, излившего в нее семя, со сладострастием, как, быть может, когда-то не без сладострастия смотрела Юдифь на голову поверженного ею врага. Завершала соитие она позже одна, в ванной, или отвернувшись от заснувшего удовлетворенным мужчины. Доводить себя до оргазма за всю свою предыдущую жизнь она позволяла только своему первому мужчине. Остальных Вита обманывала, удачно имитируя пик сладострастия. Ее нынешний любовник был бывшим актером - амбициозным и не уступающим ей в артистичности. Так что их ночные свидания можно было назвать почти высококлассными. Но каждый раз, находясь с ним в постели, или засыпая на подушке рядом с ним, или отмывая в ванной чужой пот, она пыталась понять, что происходит в ее душе. Ей было не то чтобы стыдно - просто она понимала, что это - единственная вещь, в которой она не признается своему возлюбленному, существующему пока что только в строках электронных писем. И эта невольная тайна была ей неприятна.
Через несколько месяцев жена любовника разрешилась от бремени. Вита стала невольной свидетельницей этого момента - известие об успешных родах пришло любовнику на пейджер как раз в тот момент, когда она сидела с его друзьями в клубе. Максим был рад. Он прочитал сообщение и вдруг замолчал, откинувшись на стуле и закрыв глаза. У него дрожали руки - она видела, что он был счастлив - и от этого он стал ей еще более неприятен. За день до этого в пылу любовного экстаза Максим рассказал Вите, что он очень хочет стать отцом, иметь наследника или наследницу на худой конец и что как только жена выкормит первенца, он расстанется с Соней, и тогда они смогут быть вместе постоянно. Вита промолчала - в конце концов, это нее ее жизнь и не ее дела - но слышать это признание было ей неприятно. Отчасти потому, что признание было лишним подтверждением гнилостности сущности ее любовника, потому как такие заявления редко бывают искренними и чаще всего - всего лишь кажущиеся мужчине красивыми слова, отчасти - потому что она искренне сопереживала Соне, отчасти потому, что ее пугало то, как, быть может, серьезно отнесся к их связи Максим. Так что Вита помогла этим вечером собрать обильный стол дома у Максима, посидела с его друзьями и, несмотря на все уговоры, вечером отправилась домой под благовидным предлогом. От всех последующих встреч она отказывалась и постепенно отношения сошли на нет.
К зиме нетерпение и желание видеть ЕГО - виртуального возлюбленного, стало нестерпимым. И вот осенью он сообщил, что приедет на Новый год. Вита проявила крайнюю деловитость, вытребовала у школьного приятеля ключи от его пустующей квартиры, пообещав, что приведет ее в порядок, и там они и провели месяц вместе. Он не разочаровал ее. Его внешность не вызвала в ней и капли протеста. Его рост, его тело, его руки, его губы, его бородка и его усы, его глаза - все это было естественным, казалось, что она знала его всю жизнь и просто долго не видела. Когда она открыла перед ним дверь, ее захлестнуло желание. Это было удивительно. Это была сказка. Сказка, тем не менее, настораживающая своей сладостью. Слишком все было гладко и красиво. Слишком хорошо им было вместе, слишком мил он был. Вита не могла не верить ему но… но почему-то, что-то, заставляло ее остерегаться, не отдаваться чувствам целиком, не доверяться полностью. Она была уже готова забыть обо всех своих страхах, но ее страхи не были еще готовы это сделать. Они держали ее. Она бежала ежедневно с работы домой, где он ждал ее, она недосыпала, зная, что на то, чтобы быть вместе, у них есть только несколько дней и что потом, когда он уедет, когда-нибудь… А сейчас она хотела видеть его, любить его, ощущать себя рядом с ним, ждать его утреннего звонка на работе, покупать вместе с ним продукты в магазине, ездить к его друзьям в гости, смущенно улыбаться, когда они расспрашивали, как они познакомились, позировать перед фотоаппаратом, чтобы он мог увезти в свой далекий морской город ее фотографию. Месяц пролетел мгновенно. Она боялась его провожать. Он тоже этого не хотел. Придя домой после работы она обнаружила пустой дом. Постель еще пахла им, в холодильнике на кухне еще остался недоеденный им суп… Но ЕГО не было. Он обещал приехать летом. Она рыдала в пустой квартире несколько часов, а потом быстро собрала сумки и уехала - находиться в этих стенах было невыносимо. Больше она никогда не приезжала в эту квартиру, не открывала этой двери… Это было бы слишком тяжело.
Потянулись долгие пять месяцев ожидания. Опять письма - более болезненные чем до этого. Казалось, что слова вдруг стали вмещать гораздо меньше смысла и чувств, чем раньше. Телефонные звонки становились все чаще и продолжительнее. Оба они - и возлюбленный и Вита стали более ранимы. Он плакал, если она опаздывала домой, она переживала, если вдруг утренние письма от него не приходили. Каждое слово, произнесенное ли по телефону, исторгнутое ли на экран монитора, казалось, несет в себе массу смысла, запах тела, изгиб руки. Он начал ее ревновать - каждый раз, когда она рассказывала о походе с друзьями в ночной клуб или о посиделках вечером в кафе за кружечкой пива с сослуживцами, она чувствовала, как напрягается его голос, как длиннее становятся паузы. Она переживала, страдала, чувствовала себя виноватой и одновременно где-то в глубине души злилась, потому что ей казалось, что ее загоняют в клетку, что ее лишают жизни, что она привязана к дому и работе короткими поводками. Впрочем, в подобных чувствах она старалась не признаваться даже сама себе, стыдилась их, отбрасывала, как недостойные. Она спешила домой и в то же время, если ей хотелось пойти к подруге или потанцевать с бывшими одноклассниками, она старалась предупредить его заранее - ведь звонок мог последовать в любой момент и ее отсутствие дома или на работе больно ударяло по его сердцу. Все эти смятения чувств угнетали ее, но ей казалось, что приедь он - и все кончится, сказка вернется вновь. Правда, еще одна мысль смущала ее вечерами - она не верила, что он будет вечно ездить к ней в Россию. Она не верила, что он сделает что-нибудь для того, чтобы они всегда были вместе. Конечно, он говорил что-то об их грядущей свадьбе - но как-то беспредметно, ей все чаще и чаще казалось, что он думает об этой возможности не как о реальности, а как о сказке, красивой, доброй, сама идея которой согревает душу, и даже не думал что-то предпринимать. Месяц за месяцем - он становился все более требовательным, все более нетерпеливым. Он тратил почти все заработанные деньги на звонки ей, она не отходила от телефона. Вите начало казаться, что он любит вовсе не ее. Что он любит какую-то свою идею, Золушку, Спящую красавицу, что он хочет оставить ее жить в этой сказке, что он вынуждает ее одеть наряд жены полярника, моряка, декабриста, разукрасить лицо гримом, подвести глаза, одеть парик и перевоплотиться окончательно в принцессу. Постепенно она стала видеть в его письмах себя как картину, висящую на стене, как идола, которому поклоняются, но сути которого никто не понимает…
Как-то вечером она позвонила своему бывшему любовнику, с которым встретилась и рассталась задолго до того, как первый раз получила по ICQ "привет" от далекого любимого. Вечер, проведенный в долгих разговорах, завершился недолгим сексом в мотеле. Другим вечером она согласилась на соитие с сослуживцем - тот плакал, обнимая ее ноги и молил всего об одной ночи. Вите, всегда так легко относившейся к возможности оказаться обнаженной с раздвинутыми ногами в постели со знакомцем ли, с незнакомцем, было трудно понять, почему она должна отказывать. Секс был восхитительным. В течение нескольких часов она не понимала, что с ней происходит, где она находится, почему блаженство разлилось по всему ее телу. Сослуживец не ограничился одной ночью - по вечерам он встречал ее у парадной и смотрел снизу вверх глазами побитой собаки. Бывший любовник ненавязчиво, но тоже постоянно стал присутствовать в ее жизни... Однажды, выпив вина с друзьями, Вита оказалась в одной компании с Макисмом - счастливым отцом полугодовалой дочери. Проснувшись утром, она с ужасом поняла, что приснившийся ей сказочный секс с возлюбленным был реальным сексом с бывшим любовником. Доказательством этому служила разбросанная по комнате одежда и спящий рядом и обнимающий ее неверный муж верной жены. Долго это продолжаться не могло. Не привыкла Вита врать. Преодолевая внезапно напавший ступор, она нашла силы рассказать обо всем во время очередного звонка со свободного континента. Она знала, что такое простить нельзя. Что гордость не позволит ни одному, пожалуй, мужчине, принять подобное как должное и простить. Она только надеялась на то, что если он простит, то тогда он поймет, кто она на самом деле, какая она, чего ей не хватает. Что если он простит - это будет означать, что он действительно поверил в то, что она любит его, что он поможет ей разобраться с собой, что тогда то, что есть между ними, станет более реальным, и наконец-то она сможет побороть свои страхи и свои сомнения.
Он не простил.
После его злого письма Вита не могла прийти в себя. Соболезнования друзей не помогали. Она придумала себе выход из ситуации. И вот она здесь…
Улицы были еще пустынны - рассвет только-только занимался на горизонте. Его не было видно, только над высокими мрачными домами, фасады которых были украшены традиционным для этого города пожарными лестницами, начинало полыхать тревожным розовым. Вита выспалась в самолете, так что ей не надо было заботиться о ночлеге. Город предстал перед ней таким же, каким он был на фотографиях, который показывал ей когда-то возлюбленный, таким же, каким она видела его по телевизору. Даже странно, что ничто не поражало, хотя она и шла по этим улицам, глядела на эти дома, впервые. Но ее мысли были далеко. Их ход не прерывали ни встречающиеся на улицах бродяги, ни редкие проезжающие машины. Уже в который раз она перебирала, как четки, картины прошлого, картины не такого уж дальнего, но казавшегося вечностью, прошлого, которым Вита жила последнее время, которому она посвятила все свои стремления.
Недавно в разговоре с тем самым бывшим, который разделил с ней постель в момент ожидания возлюбленного, они заговорили о мечтах. Бывший, готовившийся к свадьбе с другой уже девушкой, говорил о том, что в его душе и в его жизни в последнее время он видит только застой и болото. О грядущем бракосочетании он не обмолвился ни словом - в основном он рассуждал о том, что его мечта - это яхта и хороший загородный дом. А лучше - два. Один - в пригороде и другой - на юге. "Как это скучно!", - невольно вырвалось тогда у Виты. Экс с удивлением посмотрел на нее и сказал: "Но ведь ты сама когда-то говорила, что мечтаешь ехать в кабриолете навстречу закату и чтобы рядом с тобой сидел ОН?!" Что-то защемило в сердце и такое обычное для нее сомнение именно в этот момент разрослось до немыслимых размеров. Она попыталась уловить, что же в этих словах так взбудоражило ее страхи, и с ужасом поняла, что она не хотела бы, чтобы в этой картинке появился Он, тот человек, к которому она стремилась, перед дверью которого она стояла какой-то час назад и которого она так и не увидела. В тот же момент она постаралась забыть об этом минутном сомнении - ведь прими она его всерьез, доверься своему ощущению - и тогда надо было бы признать, что последние месяцы были прожиты впустую, потрачены на иллюзию, фантазию, ею же самой придуманную. Она пряталась за свое ожидание, как прячутся дети во время игры в прятки - закрывают глаза и стоят за тоненьким прутиком только что посаженного дерева в полной уверенности, что они невидимы, как прячутся дюймовочки за спиной прекрасного принца, как прячутся боящиеся грозы под кроватью во время бури. И ведь они верят, знают, что на самом деле не совершают ничего предосудительного, напротив, считают свое поведение разумным, обоснованным, простой мерой предосторожности. Таким образом, люди чаще всего оправдывают свое нежелание взглянуть в лицо реальности, отбросить без сожаления химеры иллюзий, посмотреть сквозь мираж, для того, чтобы, может быть, увидеть вдали настоящий оазис - ведь этого оазиса может и не быть, возможно, до него еще несколько суток пути.
Между тем, рассвет потерял свои яркие, даже кислотные в этом воздухе мегаполиса, краски и небо приобрело пастельный оттенок. Людей становилось все больше. Вита проходила сквозь нарастающую толпу, не замечая ее. Иногда сидела на скамеечке, смотрела в небо, иногда перед глазами вставало видение девушки в мужской рубашке, открывшей ей сегодня дверь на заре, и тогда к горлу подкатывал комок, а на глаза наворачивались слезы. Когда Вита стала замечать снующих мимо нее людей, самых разных людей - коричневых, черных, желтых, высоких и низких, пестро одетых и подчеркнуто-графичных, ей стало неуютно. "Пожалуй, все-таки надо поехать к приятелю", - подумалось Вите. Она поступила так же, как и по дороге из аэропорта - поймала такси, порылась в записной книжке и показала водителю адрес, написанный от руки на одной из страниц.
Приятеля этого она звала Кастро - так его звали все ее любимые знакомые люди, собравшиеся по неясной причине в одном месте в большой всемирной паутине. Она оказалась там сразу же после того самого злого письма. Сидеть на работе, вычитывать скучные тексты, выискивать несоответствия было очень трудно после той отповеди - мыслями она постоянно возвращалась к своей беде, допускала массу ошибок, получала выговоры… И чтобы отвлечься, пыталась читать разные сайты в и-нете, делая таким образом небольшие перерывы в работе. Там-то она и нашла этот странный уголок - "форум" или "доску объявлений". Сначала ее заинтересовала какая-то тема, и она, никогда ранее не обращавшая внимания на дискуссии в сети, ответила. Потом проверила, нет ли отзывов и… и буквально через пару недель день ее начинался с того, что она, ориентируясь по уже знакомым никам, улыбаясь репликам, в которых узнавался стиль того или иного собеседника, отвечая на приватные сообщения в почте, вливалась в поток обсуждений, шуток, игр. Она полюбила этих людей. Случалось, что в компании друзей, услышав, как разговор превращается в жаркий спор о какой-нибудь новомодной болезненной идее, Вита ловила себя на том, что былого желания участвовать в дискуссии у нее нет - все то же самое она получала ежедневно в сети, и, может быть, даже больше, нежели с реальными собеседниками. Правда, о своей любви и о своей цели она виртуальным друзьям не рассказывала - то ли стыдно было признаваться, то ли неудобно перевешивать на других свои проблемы, а, может, она считала, что должна одна нести этот крест как наказание за собственные прегрешения, в греховности которых, впрочем, она очень часто сомневалась. Она говорила о своей боли только приватно - в сообщениях электронной почты, избранным.
Кастро не был ни лучше ни хуже других - такой же друг, такой же близкий человек. Только лица его она никогда не видела. Ну разве что на фотографии. Много лет назад он уехал с семьей в США, и вот теперь, заработав состояние и разведясь, он перебрался в другой, большой город - в город, где жил и Он - виртуальный возлюбленный. Когда Кастро узнал, что Вита едет в его город, он обрадовался и, соблюдая негласный этикет и не задавая вопросов о цели поездки, начал настойчиво приглашать в гости. В их сообществе такое гостеприимство было делом совершенно нормальным и естественным, так что ни удивления, ни возмущения Вита не высказала. Сейчас она ехала к нему, зная, что он ждет звонка или ее саму на пороге и что будет рад видеть.
Конечно, траты на такси в этом городе были немалыми. Но… Она была уверена и в Кастро, и уже в том, что ей не понадобится задерживаться здесь более, чем это позволяли билеты на самолет обратно до Питера. Есть ей не хотелось. Ей не хотелось и пить. Ей не хотелось ничего. А больше всего ее раздражал этот сырой, тяжелый, душный и жаркий воздух. Спина под рюкзаком совсем вымокла, становилось немного тяжело дышать, что было неудивительно при ее астме. Вите было немного стыдно, что сейчас, через несколько минут, она окажется у друга, которому совсем не надо знать что-то о ее проблемах, переживать - своих хватает наверняка в полной мере. Но ей нужно было побыть рядом с кем-нибудь.
Кастро, которого на самом деле завали Андрей, встретил ее радушно. Он снимал в этом городе большую квартиру с двумя спальнями, красивой гостиной и небольшим зеленым двориком перед домом. После традиционных объятий она забралась в ванну, где, скрывая свое отчаяние под шумом душа, слегка всплакнула, попытавшись таким образом избавиться от комка в горле, так и стоявшем там уже несколько часов. Потом были посиделки на кухне, рассказы об общих знакомых, обмен впечатлениями от лицезрения друг друга после года общения в виртуальном пространстве, поездки по городу, продолжение посиделок в разных кафешках. Кастро был мил и любезен. Кастро был весел и… и он был родным, несмотря на уже появившийся американский акцент из-за долгого проживания в стране великих возможностей - как бывают родными друзья, которые знают друг друга близко-близко, неоднократно изливая душу и беды за стаканчиком вина долгими вечерами. Он не был для Виты мужчиной. Она давно уже перестала обращать внимание на особей противоположного пола - с самого того злополучного последнего письма. Иногда это ее даже беспокоило и она пыталась судорожно отыскать в себе признаки желания, трепета, ощутить возбуждение между ног, почувствовать это упоительное ощущение физической власти мужчины над ее телом, передающееся через взгляд, через прикосновение… Но тело молчало. Вита не драматизировала ситуацию. Ради интереса прочтя несколько статей и предприняв пару попыток получить в и-нете консультацию сексолога или психолога она просто пришла к выводу, что стала фригидной из-за сильного стресса после потери любимого, что оргазм испытывать еще в состоянии, хотя психологически это не приносит ей никакого удовлетворения и забыла об этой проблеме. Ей казалось, что все должно решиться само - когда она увидится с ним, с любимым. Иначе и быть не могло - в этой уверенности ее никто бы и ничто не поколебало. Так что все они, существа из ее окружения, не носящие юбок, были для Виты просто друзьями. Признаки внимания к своей персоне, однозначно говорившие о том, что она нравится кому-то как женщина, она принимала с удивлением. Или попросту не замечала. Иногда они даже ее раздражали. Но здесь, сегодня, ей не приходилось подбирать слова, извиняться, замечать или не замечать - просто им было хорошо вдвоем.
Денем, когда жара стала особенно удушающей, вспомнив культовый в свое время для любой девчонки фильм про взлетевшую на крыльях любви на самые высокие mouny-вершины проститутку, Вита потащила Кастро в парк, где бегала по траве босиком, валялась в ней, пыталась нюхать цветы, на самом деле пахнущие не сами собой, а мегаполисом. Все здесь, казалось, пахло именно им, городом. Запах людей поглощали дома. Ветер, пробивавшийся через улицы-ущелья, казалось, производился на специальных заводах, синтезирующих также воду, траву в парке, гамбургеры и яблоки, столь призывно краснеющие на полке в супермаркете и столь пластиковые на вкус. Тем удивительнее, что здесь были такие люди как человек, возле дома которого она оказалась утром и такие, как Кастро - угловатые, но открытые, как случайный сосед-алкоголик в какой-нибудь питерской простенькой забегаловке с громким названием "Кафе". Они были живыми, настоящими, непридуманными, со своим особенным запахом, с "телесностью". Они существовали как бы и не здесь, они не обращали внимания на происходящее вокруг и вроде бы не пытались под него подстраиваться, беря себе то, что было нужно именно им, и Вита мучалась вопросом - повлияет ли на них в результате город и эта синтетическая еда? Срастутся ли они когда-нибудь окончательно и бесповоротно с этой толпой, с этими домами и вывесками, или обречены на странный симбиоз пожизненно?
В парке гуляли женщины с детьми, молодые люди - все кто ни попадя. Кастро с Витой продолжали свой долгий, бесконечный разговор обо всем, лежа на траве…
- Прости, что я задаю этот вопрос, но ведь я знаю, что ты приехала к нему… Что дальше? - вдруг, осторожно и отведя глаза спросил Кастро. - Пойми, я просто переживаю, да и все мы, с форума, хотя и не говорим об этом открыто.
- Завтра я уезжаю. В полдень у меня самолет… Знаешь… - она перевернулась с живота на спину, раскинула руки и посмотрела в небо, - а ведь я хочу все рассказать. Я просто не хотела утомлять тебя всем этим. Ведь это только мое дело, и вряд ли оно может быть интересно.
- Если хочется - значит, надо рассказать. Не беспокойся, ты меня не утомишь.
- Знаешь… Я ведь была уверена, что дверь мне откроет он. Глупая я… Когда шла к тебе я поняла, что что-то делала не так в последнее время. Пока что я не знаю еще что именно. Но как-то… Я ведь тебе не говорила и никому с доски не говорила почему именно мы расстались - мне было стыдно - ведь это я во всем была виновата. Я изменяла ему. И, хуже всего, наверное, то, что я ему об этом говорила. Все подруги дружно крутили пальцем у виска, когда узнавали, что я всегда в этом признаюсь, но я не могла не сказать, не признаться, оставить его в неведении. Я не могу ответить на вопрос, зачем я это делала. Я просто это делала и все. И сегодня утром дверь его квартиры открыла какая-то девушка. Я так растерялась… Понимаешь, я поняла, что, оказывается, хотя и знала, что у него может уже кто-то быть, как-то не верила глубоко в душе просто в такую возможность. Глупо, да? Ну я и ушла. Что мне там еще делать было? Зато вот к тебе приехала. И очень рада, что мы наконец-то увиделись. Какой-то плюс в этой поездке все-таки есть, согласись…
Вита закрыла глаза и замолчала. Кастро смотрел на ее безмятежное лицо и тоже ничего не говорил. А потом вдруг нагнулся и поцеловал ее губы, слегка тронутые улыбкой.
Вечер и ночь они провели в постели. Постель в доме Кастро была широкой, большой, кондиционер охлаждал их возбужденные тела. Она исцеловала его от глаз и до пальцев ног, выгибала спину, как кошка, мурлыча от удовольствия и призывно выставляя кверху ягодицы, терлась грудью о крепкое мужское тело, внезапно оказавшись наверху, слизывала пот с его живота. Вита постаралась отключить все эмоции кроме тех, что были сейчас, в этот момент, здесь. Она будто бы забыла, где находится, зачем приехала в этот город и даже не пыталась представить себе, что ждет ее дальше. В моменты отдохновения в его рубашке бежала на кухню что-нибудь быстренько приготовить и по пути смыть в ванной сперму, текущую по ногам, и уже через двадцать минут он оказывался там же и обнимал ее сзади, ухватившись за обнаженную грудь. И все продолжалось снова и снова. Она мыла его в ванной, терла пятки щеткой и целовала их. Вспомнив вдруг все свои любимые позы, картинно выставляла бедро, сидя на корзине для белья и томно затягивалась сигаретой, а потом, хохоча, плюхалась к нему в джакузи. Момент прояснения, когда она попыталась понять, что делает и почему, и осознала, что у нее не было такого уже два года, и что она попросту забыла, что бывает ТАКОЕ, случался только во время посещения туалета. Но он, этот момент не длился долго.
Под утро Кастро вытащил Виту в круглосуточную забегаловку возле дома. Утомленная, улыбающаяся Вита потягивала коктейль, не сводя с Кастро глаз:
- Спасибо тебе, Кастро. Я такая счастливая сейчас…
- А как же он? - вдруг спросил Кастро. И его взгляд показался Вите холодным и твердым.
- Кто такой он? Тут еще и он есть? - Вита ощущала себя так, будто на нее вылили тонну ледяной воды, но еще надеялась перевести разговор на шуточный лад.
- Твой любимый. Ведь ты ехала к нему. А сейчас…. Ты была со мной… Почему? Отвела душу? Использовала меня для секса?
- А сколько у меня было мужчин, тебя не интересует? - все еще игривым тоном вставила Вита, поглаживая ступнями его бедра под столом.
- Просто скажи мне, пожалуйста, что это было, - смягчил тон Кастро, - правда, мне надо это знать.
- Вот уж не думала, что мужчина будет задавать такой вопрос, честно говоря. Мне казалось, что у вас у всех это все просто, это только мы далеко не все задаемся такими вопросами…. Ну… Понимаешь, это… как бы… по-дружески… Как бы… Как танец. Вот ведь когда ты приходишь в клуб и танцуешь с незнакомой девушкой - это ведь просто танец, протанцевали пару танцев и разошлись. Или там с подругой… Так и это… Конечно, не совсем так… Тут более интимно… Но в целом - я вот чувствую тебя, как мне кажется, ощущаю, когда мы делаем это… И мне так хорошо-хорошо… А еще у меня так давно этого не было… Я уж боялась, что все, навсегда, что буду такой серой мышью злобной как поначалу Фрейндлих в "Служебном романе" а тут… Так вдруг тебя захотелось, захотелось… Вот так вот в общем и целом…
Кастро молчал и держал ее руки у себя в ладонях, как бы спрятав в раковину.
- Мне было очень хорошо с тобой, правда-правда! Мне очень хотелось тебя, я хотела сделать тебе что-то приятное, и потом, я сегодня почувствовала что ты такой… родной… знаешь, так не с каждым бывает - чтобы вот такой родной оказался…
Кастро подозвал официантку, взял счет и расплатился. Они встали и пошли домой. Нарушить внезапно наступившее молчание никто не решался. Вита шла немного позади в полной растерянности и с вновь появившимся в глотке комком, который все никак не проглатывался. Она полезла в рюкзак за сигаретами и, задымив, присела на поребрик. Столько всего и в один день… Что произошло? Зачем он задал этот вопрос? Столько вопросов и как тяжело на них ответить. Все они толпились в голове одновременно, не соблюдая очереди. Да и ответов не было. Машинально проверив наличие в рюкзаке письма, билетов и документов, Вита подняла руку и поймала такси. Ее вещи оставались в квартире Кастро но вновь оказаться там, вновь встретиться с ним глазами, возможно, снова отвечать на вопросы она просто не находила сил. Она оглянулась, посмотрела на стоящего рядом Кастро, подбежала, неловко чмокнула его в щеку, поднявшись на цыпочки, и впрыгнула в такси, захлопнув за собой дверь, крикнув таксисту красивое слово "airport". Когда колеса зашуршали, Вита согнулась пополам и, уткнув лицо в колени, зарыдала.
Было шесть часов утра. И еще шесть часов она будет ждать своего самолета в аэропорту. И ночью, поздно ночью, она прилетит в свой родной город. Ее взгляд изменится. Может быть один из этих мужчин, живущих в этом, таком далеком и таком близком сейчас городе, еще появится в ее жизни а, может быть, нет. Столько их, мужчин, много. Каждый что-то хочет или не хочет. Все они в один прекрасный момент могут оказаться на ее распростертом теле, погружающими восставшую плоть в мягкую утробу. И все они имеют право требовать ее к ответу. Или считают, что имеют на это право. И вопросы, вопросы… Они не стесняются задавать вопросы - вот что страшно. Они живут своей жизнью, не считая, что должны что-то менять, что-то делать при ее появлении в ней. Отчасти, быть может, они и правы. Это ей надо что-то делать, надо держать ответ, надо решать и действовать… Вита почувствовала смертельную усталость, упавшую на плечи бетонной плитой. "Ничего, прорвемся, надо как-то жить дальше", - подумала она и выпрямилась. Впереди разбегались, почти соединяясь за округлым поворотом, огоньки. Рядом мчались машины. Таксист насвистывал под нос какую-то мелодию. До самолета оставалось шесть часов.]

li v 3.03.14