Но самые большие преступления вспоминаются не так тяжело, как пустая, мелкая неловкость, недоразумение, ошибка самая невинная, другими даже не замеченная; или замеченная, но такая, которую и выяснить нельзя в её ничтожности. И так она слёживается маленьким комочком в душе и порой, когда начинаешь там ворошить, - давит не больно, а тошнотно.

З.Н. Гиппиус.

   Права Зинаида, ох права. Моя память, это консервные банки на колючей проволоке. В военное время их вешали, чтобы враг не подобрался незаметно. Ну почему не вспомнить приятное, первый поцелуй, сданный на шару экзамен, выигрыш в казино, рождение детей, внучата наконец, ну мало ли чего хорошего случалось в моей длинной жизни. Таки нет. Мне девять лет, на плавящемся асфальте семфиропольского вокзала раздавленный птенец, голенький, жалкий. Харкотина на решётке садовой ограды за которую схватился рукой (пятьдесят лет назад!!!), треснувшие при переноске магнитофона (та ещё была тяжесть) на вечеринку с девчонками штаны.  Сказал глупость, выглядел идиотом - свидетели конфуза давно на том свете или в глубоком маразме, меня самого на этой планете помнят меньше десятка человек, а уж кого заботят мои косяки...Но тянется бесконечная колючая проволока, дребезжат консервные банки. С переменным успехом пытаешься сочинить другую память, где ты сильный, остроумный, всякий всякий, рассказываешь (некому уже) истории своих мифических побед, не помогает. Есть такая секта - саентологи, так они считают, что надо все свои неудачи проговаривать и чем чаще, тем лучше, говорят помогает. Попробовать? Одна надежда на склероз, но это грустная надежда. И, потом, неужели вы думаете, что склероз начнёт стирку с неприятных воспоминаний? Нет, уверен, оставит на закуску, и последний проблеск сознания придётся на ту самую харкотину.