Всю ночь я бродил по холодным улицам, пустым и безжизненным будто истертые до дыр страницы, будто прикрытый цветастой мишурой мусор. Слепыми проёмами окон, заполненными тяжелыми мазками темноты, смотрели на меня дома с желто-серыми стенами в узоре тонких змеевидных трещинок. Щербатая луна играла с моей тенью в прятки, то прячась, то выглядывая из-за рваного шёлка занавеса облаков, заливая пересохшие ручейки призрачным светом, заставляя целые реки белой, пенной воды течь по мостовым, теряясь в выбоинах меж булыжниками мощёных дорог.
Мои мысли занимали видения о замке изо льда, где в высокой узорчатой башне сидит маленькая девочка. Девочка, которой нужно каждый день поднимать себя из теплой кроватки, по ледяному полу бухать розовыми пятками, чтобы потом одеть сапоги из колкого снега на острой шпильке каблука, накинуть на плечи манто из белых песцов, уложить растрёпанные светлые волосы в изящную причёску с застывшими в ней цветами горного хрусталя — бесцветно-прозрачными, выточенными с нечеловеческой искуссностью, стряхнуть налетевшую пыль снежинок с маски — надоевшей до чёртиков, до жгучих слёз, но уже незаменимой — и направится к своим Саням, горделиво вскинув головку. Вечером, когда она вернётся сюда и будет сидеть на своём троне Северного Края, перебирая тёмно-тёплые волосы очередного Кая-однодневки, чьи крылья заиндивеют к утру, под маской её сердце будет обливаться кровавыми слезами, а душа метаться в надрывной истерике. Я видел в коротких картинках моих снов, как она поздно ночью садится на кровать под балдахином лёгкой парчи и органзы, со столбиками в виде четырёх дев стихий с глазами, горящими драгоценными камнями, сбрасывает с опухших ног сапоги, с ненавистью швыряет маску в стену,понимая, что завтра всё начнётся сначала и, что этот путь Королевы Зимы она выбрала сама... и тогда я чётко вижу, как в её васильковых глазах бьёт неистово крыльями страх.