Зима.
Белый безлюдный двор.
Заляпанные грязью машины.
Пустота.
Далекие покупающие у ступенек торгового центра.
Тишина.
Пустует детская площадка.
***
В соседней комнате залихватский свист отжимающей стиральной машинки, смех и радостные вопли, орет телевизор, звякают ложки.
Здесь, через два лестничных пролета, иначе.
Железная пепельница, та самая, похожая на больничную утку.
Три недокуренные сигареты – две толстые, пузатые и одна тонкая, как тростинка, разливающая медленный запах левкоя и духов «Sankai».
Неторопливый дым поднимается к потолку, щипля в носу и прикрывая томной вонью глаза.
Ворох глянцевых журналов с глянцевыми лицами на страницах.
Я медленно оборачиваюсь, тихо, призрачно, чтобы мой взгляд остался незамеченным.
Он, изящно жуя ломтик хлеба с форелью, скользит взглядом по бесстрастным улыбкам.
Тонкие запястья, невыносимо изящные. Синяя футболка, мятая и нестиранная.
Копна черно-белых дредов искусственно разбросана по плечам, как локоны парика.
Тонкий нос, хищные ноздри.
Тонкий острый подбородок.
Длинные ресницы.
Безупречен.






Он ничего не поймет из этой песни, курлыкающей в наушниках.
Он ничего не поймет.
И я буду рада.
Она похожа на Космос.
Поднимается с дивана, неслышно, бестелесно.
Чуть слышный скрип.
Зачем?
Чтобы неслышно поставить чашку на кухонный стол.
Чтобы также неслышно вернуться и с чуть слышным скрипом опуститься обратно.




А ты была нигде и в каждом уголке
А ты несла весь белый свет в одной руке
И запах роз
Напрасно брошенных тобой
Развеял ветер по земле.

Я каждый день искал неведомо зачем
Хотя бы тень
Хотя бы эхо вдалеке
А я искал в недавно выпавшем снегу
Осколки лета.




А ты была нигде и в каждом уголке
А ты несла весь белый свет в одной руке
И запах роз
Напрасно брошенных тобой
Развеял ветер по земле.

Я каждый день искал неведомо зачем
Хотя бы тень
Хотя бы эхо вдалеке
А я искал
В недавно выпавшем снегу
Осколки лета.