А чудо ходило-то совсем рядом. Заложив руки за спину, ходило взад-вперед, ухмылялось.
Ты смотрел на меня совершенно удивленно, любопытно исследуя мои округлости.
Не догадываясь, что я знаю тебя наизусть, каждый миллиметр твоего тела, каждую родинку, каждую плохую привычку, каждую слабость. Знаю, сколько раз в день ты куришь, сколько у тебя пар трусов и как часто ты покупаешь себе новые.
Когда-то мне было страшно. Когда-то я отшатывалась от доброго дядьки Чуда, улыбающегося мне, как наивному ребенку.
Когда-то это было давно.
Когда-то я не могла принять этого хладнокровно-обыденного соседства, соседства разума и помутнения рассудка.
Когда-то я пила и курила, много, очень много, чтобы откреститься от того, что больно било по здравому смыслу.
А потом привыкла. Потом это стало большой тайной, еще больше расширив неприступные границы.
А потом ты стоял, удивленно распахнув глаза, большие, блестящие, глубокие. Что-то говорил, исследуя, как неопытный охотник.
А я смотрела в твое лицо, совершенно спокойно, предугадав предыдущей ночью все события, происходящие теперь.
Опускала глаза на черную дорожную сумку, зная, во сколько и где ты собирал вещи для поездки.
Мне страшно. И как-то неумолимо грустно. Мое сердце, с детства вскормленное серыми стереотипами и плодами здравого смысла, не могло и до сих пор не может принять, что Я оказалась в центре Вселенной. Я изо всей своей дурацкой мочи верила, что только не со мной, только с кем угодно другим могут случаться чудеса. Только не со мной. Теперь тру кулаками глаза из всех сил, боясь осознать, боясь попросить, чтобы кто-нибудь ущипнул. Ведь это - не я. Это сон. Это у меня в голове мутнеет.
Оказывается, е-мое, что нет.






- Сегодня, - сказал он, - я приду к тебе ночью. - Помолчав, добавил: - Веришь?
- Не верю.
- А помнишь, я рассказывал тебе о птице, которая научилась летать, не имея крыльев?
- Помню. Ты говорил, что она была девочкой, которая летала во сне…
- А помнишь, что видела девочка, пролетая над заснеженным Парижем?
- Звезды…