мы летаем в мирах с тобою.

я смотрю над твоей головою

и вижу далекие поля масличных дерев,

а за ними малиновое зарево заката,

словно пожар военный, страшный, леденящий.

а тут, подле нас - тишина. прохлада оливковой тени. две долины, опустившися на колени, качают гнилую воду в ладонях.

а там, далее, далеко-далёко, чего достичь только взгляд может - скрючившееся в животной боли деревцО, с шипами вместо листьев, с колючками вместо цветов.

и с шорохом по высохшей и выжравшей себя степи прокатываются клубки колючей шерсти - перекати-поле.

они смотрят! о боги!  в наши глаза, въедаются, их очи черны, влажны , глубочайши и стеклянны. с пятнышком бельма на каждом.

тебе страшно, милый?

нет, это поле хоть и безгранно, хоть под подошвами нету гравия - оно - чистейшей воды иллюзия, но ты гляди, как сыплют с пуза, хлопаясь на спину, песок вараны.

это все лишь мгновенье странно: после я выныриваю из глуби, выдираю ступни из тины и смотрю отчужденно-мило: та я, мама, твоя витрина, пряничная кукла с репинской картины.

ты молчишь и смотришь, будто болен ты моей белизною. будто истово так ты хочешь уберечь звезду непорочную.

будто я больна горячкой, а ты плачешь над моей постелей, и хрипишь, и срывается голос твой: "Боже, дай ей еще неделю!!!".

я устала, чертовски стала глухо бить пустота, падая в моем нутро вниз по чугунным батареям.

бом! бом! где-то внизу замирает пол погребной, холодный, ожидая свою распутницу-пустоту, летящую вниз с многообещающей улыбкой.

бом! бом! он стучит по чугунной гармошке, и глухой бум лениво плетется по ступенькам обкрошившимся вверх, до высшего этажа.

бум-бум! я ловлю его, сонная, бом-бом...

мне здесь эти века только спать и спать, вот я и стала сонною.

в башне-погребе, цвета черной морской волны, пахнущей пылью и крысами, уходящей низом и верхом в небытие.