Когда-то я начала записывать свои воспоминания и размышлизмы о своей жизни, о жизни близких, а теперь решила переместить их в этот дневничок. И хотя дневничок этот мало кто читает, вдруг в сети останется след от меня и моих близких?
Настоящее ХОККУ должно было быть таким.
Иногда мне кажется, что есть нечто, о чем я должна подумать не завтра, как Скарлетт О` Хара, а сейчас. И это что–то — моя жизнь. Поток бытовой суеты напрочь отнимает у большинства людей (а я принадлежу к большинству) эту возможность. Жизнь течет самопроизвольно, и осмыслить то, что в ней происходит, год от года становится все труднее. Или ленивее. Течет — и ладно. Да и что в ней, в этой жизни, такого, что имело бы смысл обдумывать? На детектив моя история не тянет, на мелодраму — тоже, на комедию — уж тем более. Детство, отрочество, юность, зрелость — все как у людей. Вот уж и старость недалеко. И все–таки нечто тянет и мучает, не отпускает от себя. Все чудится, что, не обдумав и не осмыслив, я так и не исполню свое жизненное предназначение, то, зачем родилась на этот свет. Видимо, следует попробовать.
I
Моя семья во многом отражает свое время. Отец был беспризорником в годы революции и гражданской войны. Вот уж чья жизнь могла бы стать основой остросюжетного романа! Жил он в Одессе, там потерялся в эти лихие времена, едва не умер от тифа, был ездовым в какой–то банде, которой руководила женщина по имени Маруська. Кстати, посмотрела тут как-то в ящике о реальной подруге батьки Махно Марусе Никифоровой, атаманше, в годы Гражданской водившей свою банду по степям Украины, потом сотруднице ЧК, убитой в Харькове в 20-е годы любовником, которого она сдала ЧК. О ней еще есть версия знаменитой песни о Мурке: «Эх,Мурка, Маруся Климова, прости любимого…» Неужто это та самая Маруська, у которой 10-летним пацаном был ездовым мой папаня? Правда, было это недолго, он заболел тифом, и его бросили у какого-то священника, который и спас его от неминуемой смерти.
Двенадцати лет отроду оказался он в детском доме, работал на кондитерской фабрике (с тех пор терпеть не мог шоколад), учился в школе красных командиров(И уже после его смерти я узнала, что в то же самое время в той же одесской школе красных командиров учился будущий генерал Черняховский) Только о своем отце — моем деде — ничего вразумительного ему узнать так и не удалось. Во всяком случае, я об этом ничего толком не знаю. То ли он умер в 20–м году, то ли сбежал с басмачами в Афганистан…
Детдомовское воспитание и благодарность Советской власти за счастливое детство сделали моего отца убежденным коммунистом. В год смерти Ленина он вступил в комсомол, потом — в ВКПб, да так и прожил свою жизнь с верой в светлые идеалы. У него были основания для этой веры. Несмотря на свое иудейское происхождение, он не вкусил репрессий. Напротив, закончив в Москве Плехановский институт, незадолго до войны защитил кандидатскую диссертацию и стал ученым–экономистом. Кроме экономического образования у него было еще и педагогическое. Вторым ВУЗом, в котором он учился, был МГПИ, где папа получил диплом историка. Оба своих диплома он оправдывал. Долго помнили его воспитанники, среди которых был и будущий шахматный чемпион В.Смыслов, о своем педагоге из Замоскворецкого Дома пионеров. Уже после смерти отца, в 70–е годы мы получали письма от тех, кто с ним работал тогда.
Во время войны он был политруком, больше капитанского звания не заслужил, зато заслужил орден Красной Звезды и орден Отечественной войны второй степени, множество медалей, был тяжко ранен на Синявинских болотах. Году в 60–м он показал мне место, где «была его могилка». Его действительно тогда сочли погибшим, и на братской могиле была его фамилия — Завилович Михаил Адамович. Побывал он и в штрафном батальоне — тогда–то и загремел в это пекло у Синявино. А случилось это так. Он стоял со своей частью неподалеку от Тихвина, отправился за дровами, да попал вместе с двумя солдатами под обстрел. Одного из солдат посчитал убитым, а тот, оправившись от контузии, добрался до своих. В штабе решили, что отец бросил товарища на поле боя, и загремел он в штрафбат, где, по словам В.Высоцкого, «кому до ордена, ну а кому — до вышки». И хотя сделала его инвалидом автоматная очередь, смерть в тот раз прошла мимо, а орден Красной Звезды вернул ему доброе имя. После ранения отец имел возможность не возвращаться в действующую армию, но с раздробленной ключицей и плохо функционирующей правой рукой вновь попросился на фронт.Тогда же, во время войны, они с братом Владимиром нашли друг друга: во фронтовой газете была заметка, о моем героическом дядьке. Так они и защищали наш город – один на небе, другой на земле. Пришлось ему повоевать и под Кенигсбергом, а войну он закончил в Германии.
После войны папа мой остался в Ленинграде, куда перевелся из Москвы ради семьи, возникшей во время войны. Вообще женат он был трижды. В каждом из этих браков были дети, связи с которыми отец не прерывал никогда. Теперь мы — все пятеро — уже далеко не первой молодости люди, но остаемся родными не только по крови, но по и духу. В этом, конечно, заслуга не только отца, но и моей мамы.
Последние без малого тридцать лет папа работал в Институте Советской торговли, там стал доктором наук, профессором, выучил множество людей, определяющих сегодня жизнь нашей страны. Среди тех, кто бывал в нашем доме в эти годы, встречались и исторические личности. Так одним из своих учителей отец считал профессора А.И.Буковецкого, экономиста, пострадавшего по так называемому «Ленинградскому делу». Помню этого старика, который, несмотря на необходимость ходить с палкой, производил впечатление человека с благородной осанкой, да и не только осанка — весь его облик излучал удивительное благородство и достоинство. Потом, когда я уже была студенткой, мне напомнил его мой преподаватель, профессор Н.Я.Берковский. Несмотря на обрушившиеся на Антония Иосифовича несчастья, отец поддерживал с ним отношения до самой его смерти.
А 1954 году мы всей семьей провели полгода в Северной Корее, где папа был одним из советников, пытавшихся наладить в этой стране нормальную жизнь после войны. Довелось ему тогда «поручкаться» с Великим Ким Ир Сеном, а я до сих пор помню странные пагоды, огромные водопады, бурундучка, свистящего в степи, и ковры с ворсом по колено в пхеньянской гостинице, хоть и было мне тогда неполных четыре года.
Умер отец в 1974 году, еще не старым человеком. Было ему в ту пору 66 лет, за плечами — непростая, насыщенная событиями жизнь, множество потерь и три инфаркта. Тридцать лет, прошедших после его смерти, не притупили чувство утраты. Было всякое в его характере, но он оставался лучшим отцом на свете. Я пела своим детям, а теперь пою и внукам песни, которые слышала от него, его фотография до сих пор висит в нашем доме, и только об одном я жалею — что мало рассказывала о нем подрастающим его потомкам. Может, эти строчки и есть попытка исправить упущение.
Возвращаясь к его вере в светлые идеалы, должна отметить, что догматиком он никогда не был и, будучи убежденным в том, что «коммунизм — светлое будущее всего человечества», как писали тогда на плакатах, никогда не обольщался он по поводу власти и конкретных ее представителей, что были в те времена в стране. По жизни его вели здоровый скептицизм и уверенность в том, что в жизни человека все зависит от него самого, что обстоятельства вторичны, а первичен дух и воля. Его жизнь подтвердила правоту и справедливость этих убеждений.